Работа вошла в ритм — знакомый и почти медитативный. Движения стали размеренно-четкими: подобрать подходящий чурбак, поставить на плаху, оценить сучки, взмах, расколоть, сбросить в корзину, смахнуть щепу.
Я не торопился, но и не мешкал, не делая лишних движений. Сила, спокойно текущая в жилах, позволяла не уставать, не сбивать ровное, глубокое дыхание.
Когда корзина наполнилась доверху ровными поленьями, я взвалил ее на плечо — она показалась пуховой, невесомой — и, придерживая одной рукой, отнес на кухню, поставил с глухим стуком у печи.
— Уже? — буркнул повар, не отрываясь от дела, лишь мельком косясь на полную корзину.
Я просто кивнул, взял еще одну пустую корзину, развернулся и пошел за следующей порцией.
Вторую и третью корзину я приносил все быстрее — организм полностью вошел в ритм, тело само знало, как двигаться. Повар, принимая четвертую корзину и высыпая поленья в деревянный ящик у печи, наконец поднял на меня глаза, в которых мелькнуло неподдельное удивление.
— Шустро, парень. Не ожидал. Обычно такие… — Он махнул рукой, не договаривая, но смысл был ясен.
Я снова лишь кивнул, не вступая в разговор, и вернулся во двор. Гора чурбаков таяла на глазах, превращаясь в аккуратные штабели поленьев.
Последний чурбак — особенно корявый, весь в сучках и с толстой корой — я поставил, нашел слабое место, где шла трещина, и быстро расколол, разбив его не на поленья, а на ровные щепки для растопки. Взглянул на полоску неба над забором — прошло от силы полчаса, не больше. Все. Во дворе лежала только мелкая щепа да кора.
Я занес последнюю, наполненную доверху щепой и мелкими поленьями корзину, поставил колун на его место, прислонив к сараю, и отряхнул руки от липкой коры и щепы.
Повар, помешивая что-то в огромном медном котле, мотнул головой в сторону дальнего, грубо сколоченного стола в углу кухни, заваленного луковой шелухой и пустыми мешками.
— Садись. Не мешайся под ногами.
Через минуту, вытерев руки о фартук, он поставил на стол передо мной большую, жестяную, помятую по краям миску. В ней густо, почти как каша, плавали куски желтой картошки, оранжевой моркови, прозрачного лука и — самое главное — темные, хрустящие, ароматные шкварки.
Запах был таким концентрированным, мясным и жирным, что у меня рефлекторно свело скулы и заурчало в животе. Рядом шлепнулась на дерево толстая половинка ржаного, еще теплого хлеба с хрустящей, подрумяненной коркой.
Я не стал церемониться, ждать приглашения или есть медленно, изображая воспитанность. Взял ложку, лежащую рядом, и начал уплетать суп за обе щеки. Он был простым, жирным, невероятно сытным и столь же невероятно вкусным. Каждый кусок хлеба, обмакнутый в густой, мутноватый бульон, казался лучшей, самой желанной едой в жизни.
Я съел все до последней крошки хлеба, выскреб миску ложкой досуха и только тогда откинулся на спинку табурета, чувствуя, как по телу разливается блаженная, тяжелая, успокаивающая теплота, а мышцы наливаются приятной усталостью.
Повар, наблюдавший за мной краем глаза, пока чистил картошку в ведро, фыркнул, но в его фырканье не было злобы или презрения — скорее снисходительное понимание.
— На, — он поставил рядом на стол глиняную, потрескавшуюся чашку с дымящимся коричневатым отваром, — запей. Отвар с мятой. Для пищеварения.
Я поблагодарил коротким кивком и взял чашку, обхватив ее ладонями. Обжигающий отвар горчил, пах мятой, ромашкой и чем-то еще — терпким, лесным. Я пил его медленно, маленькими глотками, растягивая удовольствие, давая желудку привыкнуть к неожиданной обильной пище.
Сидел в своем углу, отгороженный от основного кухонного хаоса грудой мешков, наблюдая, как в трактире кипит вечерняя работа — разносят заказы, моют посуду в огромном тазу, подкидывают дрова в пышущую жаром печь.
Именно тогда, когда я допивал последний глоток остывшего отвара, ко мне подошел не повар, а другой человек — постарше, лет пятидесяти, в чистой, но простой льняной рубахе, подпоясанной узким кожаным ремнем. У него было внимательное, умное, усталое лицо человека, который все считает и все помнит.
— Работу сделал?
— Да, — я поставил пустую чашку на стол. — Чурбаков больше нет. Щепа для растопки в последней корзине.
— Быстро, — констатировал он, и в его голосе прозвучало одобрение. — И аккуратно, я поглядел. Дров хватит дня на два, а то и три, если экономно.
Он помолчал, изучая меня взглядом.
— Работа здесь, в таком заведении, всегда есть. Дрова, воду из колодца носить, уборка во дворе, подмога на кухне — овощи чистить, посуду мыть. Если хочешь, можешь остаться. На постоянке. Кормить будем два раза — днем и вечером. И ночевать дадим. Без оплаты деньгами, конечно. Это как бы за кров и харчи. Но зато крыша над головой и живот полный.