Я посмотрел на его серьезное лицо. Предложение было более чем справедливым, даже щедрым для бродяги с улицы. Но мне нужно было время. Для поисков детдома. И практики Крови Духа, для которой требовались уединение и силы.
— Согласен, — сказал я твердо. — Но с одним условием. Выполню все, что на день положено: дрова, вода, уборка. А после — я свободен, лишних дел не задаете. Мне нужно… свои дела иногда делать. В городе.
Управляющий скосил глаза, подумал секунду, постучав пальцами по столу.
— Ладно, — наконец сказал он. — Договорились. Делаешь свою норму — иди куда хочешь. Но чтобы все делал день в день, не откладывая.
— Сделаю, — подтвердил без колебаний.
— Пойдем, покажу, где тебе спать.
Управляющий провел меня в небольшую одноэтажную пристройку к основному зданию, похожую на сарай для хранения. Он отодвинул деревянную задвижку, толкнул низкую дверь, и мы вошли внутрь.
Свет от его масляной лампы выхватывал из темноты вдоль стен деревянные ящики, доверху наполненные морковью и картофелем, грубые мешки с крупой, прислоненные друг к другу, и связки лука, подвешенные на веревках к потолочным балкам, как какие-то странные сухие букеты.
В дальнем углу, где доски пола были посуше и не было видно плесени, прямо на полу уже лежал набитый соломой матрас в грубом холщовом чехле, а сверху — сложенное вдвое грубое, но чистое, серое одеяло из овечьей шерсти.
— Вот твое место, — сказал управляющий, кивнув на матрас. — Окна нет, но щели между досками есть — не задохнешься. Дверь изнутри на задвижку, но, кроме ночи, не запирай, чтобы повара ходили за продуктами. Утром выдам тебе задания. Понял?
— Понял, — ответил я, бросая оценивающий взгляд на свое новое временное жилище.
Привередничать, сравнивать с деревенской избой или даже с сеновалом, не в моих правилах.
Здесь была крыша над головой, сухо, и, самое главное, никто не лез с вопросами, не орал по утрам, не требовал невозможного. Для моих планов — найти документы и убраться из города подальше от Топтыгиных — этого должно хватить с избытком.
До ночи я выполнил еще несколько поручений. Перетащил три тяжелых, отсыревших мешка с мукой из кладовой в углу сарая на кухню, вычистил остывшую, колкую золу и угли из печи в жестяное ведро, подмел двор, сгреб мусор и остатки щепы в кучу у забора. Работа была несложной, монотонной, почти медитативной.
За это я получил ужин — большую, дымящуюся порцию густой пшенной каши с обжаренным до черноты луком и небольшим, но толстым кусочком соленого сала на краю миски. Съел быстро, стоя у стойки, и поблагодарил повара коротким кивком. Он на этот раз лишь хмыкнул в ответ, не глядя, а я отправился в свою каморку.
Задвинул задвижку изнутри, скинул сапоги, поставив их у порога, и лег на матрас, укрывшись одеялом. Солома под холстом хрустела, пахла сеном и пылью. Я лежал в полной темноте, слушая тишину, нарушаемую лишь редким скрипом доски и далеким, невнятным гулом города. Вскоре усталость от дня, от напряжения, от новой обстановки навалилась разом, и я почти мгновенно провалился в сон — глубокий, без сновидений.
Проснулся еще затемно, по привычке, выработанной годами в деревне, когда приходилось вставать раньше всех. В трактире было тихо и пусто, только слышалось тяжелое, раскатистое похрапывание откуда-то сверху, вероятно. Заведение, работавшее до поздней ночи, теперь отсыпалось, набираясь сил перед дневной суетой.
Я осторожно поднялся, натянул сапоги, надел куртку и вышел во двор, стараясь не скрипеть дверью. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в холодные сиреневые и розовые тона.
Воздух обжигал легкие после спертой, затхлой атмосферы каморки. Я нашел относительно ровное, утоптанное место между аккуратной поленницей и глухой стеной сарая, где меня не было видно из окон трактира, и начал практику.
Сначала первые четыре позы второй главы Крови Духа, чтобы разогнать энергию, разбудить тело. Знакомое тепло пробежало по жилам, мягкое, как первые лучи солнца, разгоняя остатки сна и ночного оцепенения. Потом пятая, шестая… Движения были отточены за недели одиноких тренировок в лесу. Я дышал ровно, чувствуя, как Дух отзывается внутри, повинуясь воле, но оставаясь тонким, разреженным потоком.
Дошел до одиннадцатой позы, чувствуя, что энергия упирается в невидимый, но прочный барьер, как вода упирается в плотину. Двенадцатая, завершающая позиция, та, что должна была замкнуть малый круг второй главы и дать качественный скачок, оставалась недосягаемой.