Я глубоко вдохнул, развернулся и твердым шагом пошел к трактиру. Теперь у меня хотя бы была цель, и это успокаивало.
Вернувшись, отработал ужин — перетаскал бочонки с квасом и почистил задымившуюся печь. Управляющий, довольный скоростью, выдал мне миску густой похлебки. Я ел медленно, отрешенно, чувствуя вкус еды, но не наслаждаясь им. Все мысли были там — в архиве первого детдома.
Потом я просто ушел в закуток двора трактира и начал практику.
Первая поза. Вторая. Третья. Четвертая. Движения были выверенными, отработанными.
Я не гнался за прогрессом, за движением к двенадцатой позиции. Мне нужно было другое: ощутить привычный жар Духа, разливающийся по жилам, унять дрожь в пальцах, прочно встать на землю.
Каждый плавный переход, каждое напряжение мышц вытесняло тревогу, заменяя ее холодной, сосредоточенной готовностью. Я повторял цикл снова и снова, пока пот не начал стекать по спине, а дыхание не стало ровным и глубоким. Это был мой ритуал. Заклинание спокойствия.
Когда окончательно стемнело, я прекратил. Жар приятно пульсировал где-то в глубине живота, кровь звенела в ушах. Я сполоснулся из бадьи, надел рубаху, проверил, крепко ли зашнурованы ботинки.
Город ночью был другим существом. Фонари горели только на главных улицах, здесь же царил густой мрак, разрываемый редкими полосками света из щелей в ставнях. Я шел быстро, но не бежал, чтобы не привлекать лишнего внимания.
Дорога заняла меньше времени, чем днем. Вот и чугунный забор. Детдом стоял с темными окнами, без единого огонька. Я замедлил шаг, затаился в тени напротив, наблюдая. Ни движения, ни звука.
Обошел территорию, ища уязвимое место. С задней стороны, в гуще каких-то колючих кустов, прутья были немного погнуты, образуя узкий проход. Я протиснулся, слегка зацепив рубаху, и оказался во дворе.
Тихо подкрался к задней стене. Там было окно — вероятно, в кухню или кладовую. Рама была старой, деревянной. Я ухватился за ставню и резко дернул. Шпингалет, закрывавший окно изнутри, не выдержал. Окно распахнулось.
Теплый спертый воздух кухни обнял меня, пахнув вчерашними щами и сырым деревом. Я замер, прислушиваясь. Тишина была густой, почти осязаемой, нарушаемой только тиканьем часов где-то на стене и ровным, коллективным дыханием спящего дома.
Я двинулся дальше, к двери. Ручка повернулась бесшумно. За ней открылся длинный коридор, слабо освещенный тусклым ночным светом из окон в конце. Двери по обе стороны были закрыты.
Первая, откуда доносилось сопение, оказалась спальней. Я приоткрыл ее на сантиметр. В комнате стояли двухэтажные железные кровати, теснящиеся друг к другу.
На них, под одинаковыми серыми одеялами, спали дети. Один мальчик во сне всхлипывал. Другой ворочался. Я задержал взгляд на мгновение. У них не было ничего. Ни своих комнат, ни своего угла. Только эта общая казарма.
У тети Кати у меня была своя комната. Маленькая каморка. Но своя. Да, я был работником. Да, меня унижали. Но у меня была крыша, еда, пусть и скудная, и четыре стены, которые я мог назвать своими.
Двинулся дальше. Вторая комната — такая же. Третья — похожая. В четвертой, судя по запаху лекарств и звукам тяжелого дыхания, была лазарет.
Лестница на второй этаж скрипнула под ногой — один раз, резко. Я застыл, вжимаясь в стену. Сверху не последовало никакого движения. Только тишина. Продолжил подъем, теперь уже ставя ногу с самого края ступеней, где крепление надежнее.
Второй этаж был устроен иначе. Коридор уже, двери выглядели более массивными. Кладовые, кабинет заведующей, куда она меня приводила днем.
И вот, в самом конце, дверь без таблички, но с замочной скважиной старого образца. Я приложил к ней ухо. Тишина. Попробовал ручку — дверь подалась.
Комната была небольшой, но забитой стеллажами. На них ровными рядами и беспорядочными грудами лежали папки, связки бумаг, толстые книги учета. В воздухе висела пыль. Архив.
Я вошел, закрыв дверь за собой. Защелкнул замок. Теперь, если кто-то придет, у меня будет несколько секунд, чтобы кинуться к единственному в комнате окну.
Пришлось работать почти на ощупь: даже мое зрение с трудом могло разобрать выцветшие надписи на корешках в густой тени между стеллажами. Я поводил рукой вдоль полок. «Приют № 4. 20–23 г. г.», «Приют № 1. Личные дела. А-Г». Система была, но запутанная.
Последовательно, полка за полкой, начал поиск. Пальцы скользили по шершавой бумаге, глаза выхватывали цифры и номера. Вот он. Целый отдельный шкаф с надписью «№ 7. Принято после расформирования».