Надежда горячо кольнула под ребра. Я потянул на себя первую папку. Внутри были аккуратные подшивки: личные дела, медицинские карты, фотографии.
Дети, которых перевели сюда, в первый детдом. Дела были в порядке, но мне это было бесполезно. Меня не переводили. Меня забрали.
Отложил эту папку, взял следующую. И быстро понял, что столкнулся с настоящим хаосом. Документы были спутаны, какие-то явно относились к другим делам, почти везде не хватало страниц. Это была почти что груда бумаг, перемешанных, видимо, впопыхах при переезде.
Заявления об усыновлении, справки, расписки, какие-то служебные записки — все перемешалось. Фотографии, где они были, приколоты к некоторым делам скрепками, но их было мало. И почти все — на детей постарше, от пяти лет и выше. Улыбающиеся, хмурые, испуганные лица смотрели на меня с пожелтевшей бумаги.
Я начал перебирать дела, пытаясь вычленить хоть какую-то систему. Имя, год поступления, год выбытия, причина выбытия («усыновление», «перевод», «достижение возраста»).
Фотографии грудничков не делали. Как я должен был найти себя? Меня звали просто Саша. Год рождения — примерно 1031-й. И ключевая деталь: меня принес старик. Это было все, что я знал.
Принялся выуживать из груды любые документы, где фигурировал год 1031-й или 1032-й. Проблема в том, что часто было непонятно, что именно произошло в этих годах.
Для удобства я складывал неподходящие или непонятно к чему относящиеся дела на стоящий тут же стол. Прошло несколько часов. Пальцы стали липкими от смеси пота и пыли. В горле першило.
Я развязал тугой узел веревки очередного дела, сдирая ее ногтями. Внутри лежало всего несколько листов. Первый — обычная анкета воспитанника. Графы, заполненные тем же убористым почерком.
Имя указано не было, оно писалось на титульном листе, который отсутствовал. Но дальше стало интереснее. Пол: мужской. Дата поступления: 15.03.1032 года. Возраст на момент поступления: приблизительно 1 год 2 месяца. Доставлен неизвестным гражданином. Приметы: волосы русые, глаза серые.
Это было оно. Я был уверен на девяносто процентов. Дальше шла краткая, в три строчки, справка о здоровье: «практически здоров, признаков врожденных болезней нет» и… все. Это была одна-единственная бумажка, выпавшая из другой папки.
Но в самом низу первого листа, в углу, была еще одна мелкая пометка с номером дела. Я тут же начал лихорадочно, но теперь с пониманием, рыться в уже просмотренных бумагах, проверяя углы и корешки на схожие номера.
Система, хоть и запущенная, существовала. Основное личное дело — это одна часть. Должны были быть приложения: медицинская карта, возможно, внутренние служебные записки, входящие документы, расписки.
Я переключился на поиск не по именам, а по этому номеру. Это оказалось проще. Я проверял корешки папок, заглядывал в несортированные кипы бумаг и конвертов на нижних, самых пыльных полках, раздвигал толстые фолианты отчетов.
Минут через двадцать, уже почти отчаявшись, чувствуя, как время безжалостно утекает, я наткнулся на невзрачную картонную папку. На ее корешке почти стершимися чернилами был выведен тот же номер.
Первый лист — справка о первичном медицинском осмотре. Вес, рост, отметки о прививках. Ничего полезного. Второй лист — казенный бланк с заголовком «Сопроводительная записка». Тоже не особо важно, но на полях было выведено карандашом «Сева?» и обведено в неровный кружок.
У меня перехватило дыхание, в груди что-то сжалось. Тетя Катя сказала, что директор детдома был родственником дяди Севы и решил отдать меня им, чтобы сохранить деньги от старика в семье. Пометка подтверждала: да, это именно мое дело, оно вело к семье Котовых.
Я перевернул хрупкий лист. На обратной стороне была еще одна короткая строчка, вписанная тем же почерком, но другими, более яркими, возможно, позже добавленными чернилами.
«Контакт: г. Мильск, Нижняя Слобода, дом 14 по Ткацкому переулку. Спросить Червина, сказать, что к Федору Семеновичу».
Я сунул драгоценный, хрупкий листок за пазуху, прямо к телу, подпоясался туже, чтобы он не выскользнул, и начал лихорадочно, почти вслепую, сгребать разбросанные по столу и полу бумаги обратно в папки.
Голова гудела после бессонной ночи, от усталости и взбудораженности одновременно, пальцы плохо слушались, сминая углы листов. Положить все точно на свои места, восстановить как было, уже невозможно — я просто запихивал стопки на ближайшие свободные полки, стараясь хотя бы создать видимость, что здесь не хозяйничали. Главное было — успеть уйти до того, как…
Пронзительный, дрожащий звон разорвал сырую утреннюю тишину. Небольшой медный колокол, бивший где-то на втором этаже, в коридоре. Побудка. День начинался.