Проклятье. Я просто забросил оставшиеся бумаги на полки, метнулся к окну, задев плечом угол стеллажа. Через мгновение уже был на подоконнике, откидывая скобу.
Холодный утренний воздух ударил в лицо. Внизу, во внутреннем дворе детдома, было пока пусто, но из самого здания уже доносились первые сонные голоса, шарканье босых ног по полу, чей-то плач.
Я перекинул ногу через раму и спрыгнул в сырую, примятую траву, приземлившись на полусогнутые ноги с мягким, глухим звуком. Колени амортизировали удар без усилия.
— Эй! Ты! Стой!
Голос прозвучал резко, сипло и неожиданно близко, прямо слева. Из-за угла здания, из узкой служебной калитки, вышел дворник с деревянной метлой в руках — коренастый, плечистый мужчина в грязном засаленном фартуке.
Рванул от него к противоположной стороне двора, где стоял чугунный забор. За спиной раздался истошный крик: «Держи! Грабитель! Воры!» Но держать было уже некого — двор опустел.
Я подбежал к забору, даже не сбавляя шага оттолкнулся от земли, легко перемахнул через навершия и приземлился уже на булыжной мостовой переулка. Еще секунда — и нырнул в первую же арочную проходную между домами, потом свернул направо в узкий проулок, и налево — на более широкую улицу.
Все. Ушел.
Дальше бежал ровным быстрым шагом, не замедляясь, пока не оказался в десятке кварталов от детдома, в уже знакомом, грязноватом районе с трактиром «У Лешего». Остановился в глубокой тени чужого крыльца, прислонился к холодной, шершавой кирпичной стене, перевел дух.
Сердце билось часто, но ровно, без сбоев. Скоро утро окончательно вступит в свои права. Небо стало бледно-серым, на улице появились редкие прохожие: разносчик с бубликами, женщина с ведром, направляющаяся к колодцу.
Нужно было возвращаться в трактир, начинать дневную работу. Но листок за пазухой, там, где он касался кожи, казался раскаленным.
Я вытащил его, развернул дрожащими от волнения пальцами и еще раз медленно пробежался глазами по строчкам, убеждаясь, что не привиделось. «Нижняя Слобода, Ткацкий переулок, дом 14».
Это было здесь же, в районе, где я сейчас находился. В двадцати, максимум тридцати минутах неспешной ходьбы. Я не мог ждать до вечера, не мог тратить еще один день в неизвестности. Сжав бумагу в кулаке, пошел, сверяясь с вывесками и названиями улочек, спрашивая дорогу у первых попавшихся торговок.
Ткацкий переулок оказался узкой, как щель, грязной и кривой лазейкой между почерневшими от времени и копоти двухэтажными домами, с нависающими друг над другом выступами крыш. Я отсчитывал номера, выбитые на косяках или на ржавых табличках. Восемь, десять, двенадцать…
Четырнадцатого дома не было.
На его месте зиял пустой участок, заваленный обугленными балками, кусками обвалившейся штукатурки и грудами битого кирпича. Пахло старой, въевшейся в землю гарью, сыростью и тленом. Пепелище. Дом сгорел дотла.
Я замер, тупо глядя на эту черную, мертвую язву среди убогих, но живых строений. Воздух словно выкачали из легких. Значит, так.
Сдаваться, однако, не собирался. Потратил еще почти час, расспрашивая начинающих свой день жителей переулка.
Большинство отмахивались, спеша по своим делам, бросали короткое «не знаю» или просто игнорировали. Один, пожилой мужчина в порванном картузе, уловив вопрос про дом номер четырнадцать, резко побледнел, глаза его округлились, он пробормотал «не знаю, отстань» и почти побежал прочь, оглядываясь. Другой просто послал меня куда подальше, показав толстый кулак.
Надежда таяла с каждой минутой. Я уже собирался уходить, поворачиваясь спиной к этому месту проклятья, когда заметил старушку, медленно, тщательно подметавшую крыльцо соседнего дома.
— Бабушка, — подошел я. — Извините за беспокойство, не подскажете… что случилось с домом четырнадцать? Он сгорел?
Она подняла на меня мутные, но проницательно-внимательные глаза, остановила метлу.
— Сгорел, милок, — сказала просто, смахнув собранный сор в сторону тротуара. — Давно уж. Года два, а то и три будет.
— А кто там жил? Вы не помните? Мне очень нужно найти одного человека.
Ее лицо, покрытое сетью морщин, сморщилось еще сильнее. Она оглянулась по сторонам быстрым, птичьим движением, хотя вокруг, кроме нас, никого не было.
— Кто жил-то… — она понизила голос до шепота, сухого, как шелест бумаги. — Там не жили, милок. Банда «Червонной Руки» тут раньше хозяйничала. Дом ихний и был. Конкуренты, видать, и спалили. Ночью. Горячо было, мы тут все чуть не пол-улицы потеряли…