Третий, самый осторожный или просто бывший трезвее, уже видел, чем все кончилось для его товарищей. В его глазах промелькнул настоящий испуг, но пьяная бравада и стадное чувство оказались сильнее. Он, пятясь, вытащил из-за пояса не нож, а короткую, грязную заточку.
— Я тебя, ублюдка, сейчас! — просипел он и бросился, делая нелепый колющий выпад.
Расстояние между нами исчезло за полшага. Моя рука мелькнула, поймала его запястье с заточкой еще на замахе, и пальцы сомкнулись, как стальные тиски. Раздался приглушенный, сухой хруст — не кости, а, скорее всего, мелких суставов и хрящей.
Он взвизгнул, заточка выскользнула из ослабевших пальцев и с жалким звяканьем упала на пол. Я потянул его за руку на себя, лишив равновесия, и встретил лбом в переносицу. Несильно. Ровно настолько, чтобы в его глазах погас свет и сознание отступило. Он осел на колени, а потом повалился набок, хрипя.
Тишина в трактире на пару секунд стала давящей. Потом ее разорвал низкий, непрерывный стон первого, лежавшего скрючившись у барной стойки.
Я стоял посреди разбросанных дров и стонущих тел, дыхание было ровным, глубоким. В груди и руках горело привычное, ровное тепло Крови, как после хорошей тренировки. Я даже не вспотел.
— Что ты наделал, тварь⁈ Что ты наделал⁈ — вопль, полный настоящего ужаса, раздался из-за стойки. Никифор выскочил как ошпаренный, его лицо было багровым от ярости. — Мерзавец! Ублюдок! Ты мне посетителей покалечил! У меня заведение! Кто теперь ко мне ходить будет⁈
Он налетел на меня, не замечая лежащих на полу, тряся жирным кулаком прямо перед моим лицом, брызгая слюной.
— Вали отсюда! Сию же минуту, падаль! Чтобы духа твоего проклятого тут не было! Слышишь⁈
Я открыл рот, чтобы сказать, что они первые начали, что они были пьяны и сами полезли драться, что я просто защищался. Но он не дал мне и слова вставить.
— Молчать! — закричал он, и его голос сорвался в визг. — Все видели! Ты на них напал! Ты их изувечил! Вон, немедленно! И чтобы нога твоя здесь больше не стояла! Иначе стражу позову!
Он указывал на главный выход дрожащим, толстым пальцем. Объяснять что-то, спорить, просить второй раз желания не возникло совсем.
Я развернулся, не глядя больше ни на кого, вышел из трактира, завернул во двор, где забрал из каморки свои немногие вещи, а потом вышел на улицу и пошел, сжимая тряпичный узел с жалкими пожитками так, что сухожилия на руках выступили буграми, а пальцы онемели.
Гнев кипел где-то глубоко внутри — густой, тягучий и горький, как деготь. Несправедливость. Всегда эта проклятая, вездесущая несправедливость. Снова выброшен на улицу. Снова ни кола ни двора.
Я уже почти свернул в темный, пахнущий помоями переулок, ведущий вглубь Слободы, идя куда глаза глядят, просто чтобы двигаться, когда сзади, из темноты, раздался быстрый, неровный топот по булыжникам.
— Эй! Парень! Подожди-ка!
Я замер на месте, не оборачиваясь, но все тело мгновенно пришло в состояние тихой готовности. Мышцы спины и плеч напряглись, ноги слегка согнулись в коленях, готовые к резкому толчку в сторону или развороту.
Но в голосе, хрипловатом и сбивчивом, не слышалось прямой угрозы. Скорее азарт, даже некое восхищение. Я медленно повернул голову, смотря через плечо.
Кто-то бежал ко мне, спотыкаясь о неровности мостовой в темноте. Мужчина лет тридцати, в поношенном, но крепком темном пиджаке поверх грубой рубахи, лицо узкое, глаза с быстрыми, постоянно слегка подрагивавшими зрачками. Он подбежал, запыхавшись, и остановился в паре шагов, оглядывая меня с ног до головы оценивающим, цепким взглядом.
— Я видел! — выпалил он, еще пытаясь отдышаться, руки уперлись в колени. — В трактире только что. Как ты этих оболтусов… одного, двух, трех! Бах-бах-бах! Чистая работа. Ни одного лишнего движения, вся энергия в точку. Ярко. Очень ярко!
Он ухмыльнулся, показывая неровные желтые зубы, но улыбка не казалась злой. Я не расслаблялся, продолжая оценивать его: руки на виду, в карманах не копошится, поза открытая. Не враг. Пока что.
— Они сами лезли, — буркнул я глухо, давая понять, что не собираюсь обсуждать детали или оправдываться.
— О, еще бы! — Мужчина махнул рукой, как бы отмахиваясь от пустяка. — Пьяное отродье! У них и мозги-то давно в самогоне растворились. Но ты… у тебя навык чувствуется, парень. И сила. Серьезная. Скажи честно, ты на какой стадии Вен? Начальная? Или, может, даже средняя?
Вопрос был прямым, почти бесцеремонным, с долей профессионального любопытства. Я на мгновение задумался, просеивая в голове заранее приготовленные, нейтральные ответы.
— Не знаю, — ответил, небрежно пожимая плечами, изображая деревенскую неотесанность. — Учился сам, как мог. Подсматривал, тренировался. О Венах и Сердцах только недавно услышал в городе, честно говоря.