Я прыгнул. На три метра вперед. И на столько же вверх. Обрушился на него не только своей не слишком большой, по сравнению с его, массой, но и невероятным по мощи ударом сверху вниз прямо по его голове и плечам.
Не выдержав напора, он почти буквально сложился пополам, выронив пистолет. Встав на ноги, я со всей силы ударил ему по лодыжке, ломая кость. Больше он меня преследовать не сможет.
Третий оказался хитрее и опытнее. Он не кидался вперед сломя голову, а двигался параллельно мне метров на двадцать сбоку, держа дистанцию, и, поймав момент, когда я замешкался из-за необходимости уклоняться от огненного шара, остановился, выхватил пистолет и направил мне прямо в голову.
Я рванул в его сторону, но не по прямой, а резким, непредсказуемым зигзагом. Выстрел просвистел мимо левого уха с жутким шипящим звуком и ударил в молодую елочку.
Мы столкнулись на небольшой, заросшей папоротником поляне. Он отступил на шаг, принял низкую устойчивую стойку, его левая рука с пистолетом опустилась, а правая с кортиком поднялась.
Изображать фехтовальщика я не стал. Просто пошел на него, сжимая в руке о темный клинок.
Он атаковал первым. быстрый, точный выпад острием прямо в живот. Я парировал своим потухшим кортиком, подставив клинок под самое основание его, пытаясь отвести удар в сторону.
Звук был противный — не чистый звон стали о сталь, а скорее шипение и скрежет, будто резали по камню. Его раскаленное магией лезвие врезалось в мой простой металл.
Мой кортик не сломался сразу — металл был действительно хорошим. Но в точке соприкосновения он начал светиться тусклым, красным, как расплавленное железо, светом и плавиться, как воск от свечи. Капли раскаленного металла зашипели, падая на влажный мох и оставляя маленькие дымящиеся ямки.
Но этого мгновения задержки хватило. Пока он пытался продавить свое пылающее оружие через мой плавящийся клинок, я бросил корпус вперед, сократив дистанцию до нуля и своим весом все же отводя кортик. Моя свободная левая рука, сжатая в кулак, ударила ему точно в солнечное сплетение.
Воздух с хриплым, булькающим звуком вырвался из его легких. Глаза широко раскрылись, буквально вылезая из орбит от боли и нехватки воздуха.
Он потерял концентрацию, и свечение чужого кортика погасло, словно перерезали невидимую нить. Я вывернул запястье, отбросив его, ставшее теперь уже обычным оружие в сторону, воспользовавшись тем, что два клинка фактически сплавились воедино, и тут же, не давая опомниться, ударил его головой в нос. Он осел на колени, потом медленно завалился набок, в папоротник.
Я отскочил назад, тяжело дыша, и бросил взгляд на свое оружие. Увы, оно безнадежно испорчено. Что ж, оно мне хорошо послужило.
Когда расправился с четвертым, сзади и сверху донесся яростный рев. Он прорвался даже сквозь приглушенные раскаты той чужой битвы, что продолжала бушевать на небесах.
Оглянувшись и глянув туда мельком, увидел, что фигура Топтыгина зависла неподвижно между черными силуэтами крон. Его багровое сияние, раньше ровное, стало пульсировать, как нездоровое сердце.
Он больше не стрелял отдельными шарами, не пытался попасть в меня на бегу. Он просто… вытянул обе руки в стороны, ладонями вниз, приняв странную позу.
Воздух вокруг него заколебался, заструился, как над раскаленной плитой. И от его раскрытых ладоней хлынули вниз широкие реки огня. Грязно-оранжевые, цвета ржавчины. Они ударили в землю в двух разных точках — метрах в пятидесяти слева и справа от меня, с двух сторон.
Звука мощного взрыва не было. Был нарастающий, шипящий жадный гул, как будто гигантский раскаленный утюг прижали к мокрой, плотной ткани. Там, где этот чужеродный огонь коснулся лесной подстилки — слоя сухой хвои, высохшего, как трут, мха и валежника, — все мгновенно вспыхнуло. Пламя, подпитанное злой, направленной силой Топтыгина, рвануло вверх и в стороны, сжигая все на своем пути.
Оно прыгало, перебрасывалось с веток сосен на сухие кусты можжевельника, выстреливало длинным языком на десятки метров вперед. Сухой, давно не видевший серьезных дождей августовский лес оказался идеально горючим.
Две стены огня, левая и правая, рожденные этими потоками, начали неумолимо сходиться. Между ними оставался коридор — пока еще широкий, но сужающийся с каждой секундой.
Черный удушливый дым повалил густыми, тяжелыми клубами, застилая и без того редкие звезды и мелькающие в небе вспышки. Дышать стало больно и бессмысленно — воздух выжигался, наполняясь частицами пепла, оставалась одна едкая, режущая горло гарь.