Оно сползло по шершавой стене, покрытой сетью трещин от отголосков моих ударов, на пол, оставляя на камне темную полосу от пота и, возможно, крови.
Тишина повисла на мгновение, а потом взорвалась оглушительным, нестройным гулом: крики, свист, возмущенные и восторженные выкрики перемешались в один рев.
Я стоял над телом Ольги, дыша рвано, чувствуя, как по лицу, по щеке, стекает что-то теплое и соленое — кровь из рассеченного лба, где ее кулак все-таки достал меня. В ушах гудело от того самого удара головой в кулак, но мысли под этим гулом были ясными.
Нужно действовать, пока толпа не опомнилась. Я быстро присел на корточки перед Ольгой. Ее глаза были закрыты, веки подрагивали, грудь под комбинезоном почти незаметно вздымалась.
Я провел руками по грубой ткани — она была влажной, липкой от пота и теплой от тела. Левый нагрудный карман слегка выпирал. Он застегивался на маленькую металлическую пуговицу. Я щелкнул ее ногтем, и что-то внутри звякнуло о жесть.
Нащупал и вытащил маленькую, плоскую жестяную коробочку. Крышка приоткрылась на мгновение от моего движения. Внутри, на потертой бархатной подкладке, тускло поблескивали, отражая факельный свет, три небольшие темно-коричневые, почти черные гранулы.
Я тут же захлопнул ее, сунул за пояс своих шорт, под плотную ткань, где она холодным пятном прижалась прямо к коже живота. Пудов с очередными восторженными комментариями уже продирался ко мне сквозь толпу.
Когда волнение толпы утихло, Пудов забрал наш выигрыш, а я переоделся, мы покинули склад и двинулись в сторону дома. Пудов с довольной ухмылкой вспоминал наш с Ольгой бой, то, как это выглядело со стороны, продолжая осыпать меня комплиментами, в конце концов дойдя до того, что назвал гением уличного боя.
Я просто слушал, ничего не говоря, в теле разливалась приятная усталость, на которую накладывалось не менее приятное тепло от работы Крови Духа.
Вдруг Пудов замедлил шаг, задержал дыхание, оглянулся через плечо, и его лицо в лунном свете резко стало мрачным.
— Хвост.
— Где? — Расслабленности как не бывало.
— Сзади. Метров пятьдесят. Трое. С того самого цеха вышли, за нами потянулись. Идут не спеша, но следят.
Я обернулся, прищурился. Да, в темноте, метрах в пятидесяти позади, три фигуры отделились от черного массива стены и продолжили движение в нашу сторону. Ровным, неспешным шагом. Не ускорялись, но и не отставали.
Скользнул по ним взглядом Духа — быстро, одним касанием. Все трое светились примерно одинаково. Стадия средняя. Ничего особенного по отдельности. Но втроем — это уже была совершенно иная проблема.
— Можем оторваться?
— Вряд ли. — Пудов вытер лоб рукавом. — Район мертвый после заката. До людной освещенной улицы, где можно затеряться, бежать отсюда минут десять. Они нас или перехватят через параллельные улицы, или просто нагнать успеют, если мы побежим. Увидят панику — поймут, что мы их заметили, и тогда точно нажмут.
— Значит, драться. Здесь.
— Трое на одного, Саш, — его голос стал тихим и плоским. — Ты устал. Только что с допинговой бабой отдубасился. Они свежие. И их трое.
Не стал спорить. Он был прав. Я устал. Не смертельно, но устал. И эти трое, даже если каждый по отдельности слабее меня, вместе, скоординированно, могли просто задавить числом, измотать, навалиться.
Я остановился и достал жестяную коробочку из кармана. Крышка открылась с тихим щелчком. Три маленьких, плотных как камешки шарика лежали на бархате. Они пахли горькой полынью, пеплом и чем-то еще — металлическим, кровянистым, чужим. Пилюли Зверя.
Высыпал их на ладонь. В духовном зрении они прямо-таки сияли энергией.
— Саш, нет, что ты делаешь⁈ — голос Пудова прозвучал сзади, сдавленно, почти шепотом, но в нем была настоящая паника. — Это же яд! Ты с ума сошел! Ты видел, что с ней стало!
Я не ответил. Не было времени. Поднес ладонь ко рту, резким движением запрокинул голову, открыл рот и заглотил все три шарика сразу.
Они были сухими, шершавыми, горькими. Один застрял в горле, вызвав спазм. Я сглотнул слюну, протолкнув его внутрь с усилием, почувствовав, как твердые комочки скатываются вниз, в желудок.
Ждать, когда пилюли растворятся в желудке естественным образом, не стал. Вместо этого встал в первую позу второй главы прямо посреди грязного, заваленного битым кирпичом переулка, на глазах у потрясенного Пудова и приближающихся теней.
Движения выходили сами, с отточенной до боли привычкой. Первая поза, вторая. В животе родился жгучий ручей энергии и потек вслед за мысленным усилием. Он был мал по объему, но невероятно плотен, концентрирован.