Третья поза. Четвертая. Жгучий ручей превратился в острую раскаленную иглу, которая прошивала уже накатанные пути движения Духа, прожигала их насквозь, выжигала малейшие шероховатости, следы мельчайших травм, все лишнее.
Боль была, но иная: не разрывающая, а очищающая, как прижигание раны. Пятая, шестая… Я гнал позы одну за другой не останавливаясь, не обращая внимания на окружение. Воздух свистел в ушах от моих движений, но я слышал только бешеный, учащенный стук собственного сердца и тихий, испуганный выдох Пудова где-то сзади: «Саш… Господи…»
Десятая поза. Одиннадцатая. Игла концентрированной чужеродной энергии, почти не потратившись, уперлась в невидимую, но абсолютно осязаемую внутреннюю стену. Ту самую, что отделяла меня от завершающей двенадцатой позиции уже целый месяц.
Раньше она казалась гранитной глыбой — неподвижной и вечной. Теперь, под напором этого спрессованного, едкого постороннего Духа, она напоминала ветхую, прогнившую перегородку.
Я не раздумывал. Собрал все, что имел, в один отчаянный, сфокусированный импульс и двинулся в завершающий переход. Не плавно, не осторожно, как делал сотни раз, а ударом. Ударом иглы о стекло.
Где-то глубоко внутри щелкнуло. Тихий, почти мелодичный звук, как лопнувшая от перетяга струна. И стена рухнула, растворилась, будто ее и не было. Мое тело, следуя давней мышечной памяти, завершило движение. Встало в двенадцатую позу.
И тогда, в тот же миг, изнутри прокатилась волна всепроникающего, жирного тепла, как будто в самые глубины моего тела залили густой, живительный золотой мед. Все мое существо гудело низко и мощно от этой новой силы. Поздняя стадия Крови Духа была взята.
Глава 19
Все это, от первой позы до последней, заняло от силы десяток-другой секунд. Я открыл глаза. Пудов стоял в двух шагах, его лицо в лунном свете было маской полнейшего изумления и страха.
Он явно не понял ни черта из того, что только что видел. Но даже дурак — а дураком Пудов не был — понял бы, что я творю что-то странное и самый логичный поступок для него сейчас было — броситься бежать.
Но он продолжал стоять. Отчасти от испуга, наверное, но и доля искреннего нежелания бросать товарища, кажется, имелась. Это было приятно. И достойно того, чтобы начать называть его по имени — даже мысленно.
Почти сразу из сгустившейся темноты переулка вышли преследователи, наконец поравнявшись с нами. Они тоже наверняка видели, чем я занимался, — один из них фыркнул:
— Ну циркач! Разминается, сердешный. Готовится к тому, как мы его ребра пересчитывать будем!
— Может, он думает, что это такой боевой танец? — вставил другой, тощий. — Чтобы мы впечатлились и разбежались.
Они оба засмеялись — грубо, беззвучно, лишь плечи дергались.
Третий молча, оценивающе скользнул по мне взглядом, задержавшись на лице, потом перевел взгляд на бледного Гришу. Что-то требовать они явно не собирались: их целью было простое избиение.
А значит, у меня тоже не было для них слов. Внутри все было спокойно. Тепло Крови пульсировало в такт ударам сердца, наполняя каждую конечность невесомой, упругой силой. Я вышел из позы не спеша, без рывка, опустил руки, расправил плечи.
И бросился в атаку. Первый. Без предупреждения.
Еще в драке с Ольгой мне понравилось это чувство. Не ждать атаки, не подставляться под чужие выпады и даже не просто атаковать, а именно давить противника, не позволяя ему опомниться.
Сейчас, когда все тело гудело от новообретенной энергии поздней стадии Крови Духа, эта тактика казалась не просто правильной — единственно возможной.
Расстояние в пять метров исчезло за два коротких, взрывных шага. Противник только начал поднимать руки в привычную уличную защиту — кулаки у щек, локти прижаты, — когда моя правая нога врезалась ему под дышло, в ту самую мягкую впадину под грудной клеткой.
В здешних боях били кулаками и иногда головой. А Звездный учил иначе. Учил, что все, что может нанести урон, — оружие. Нога, локоть, колено, голова, стена за спиной врага.
Удар пришелся четко в солнечное сплетение. Он ахнул — коротко, беззвучно, словно весь воздух вырвался из легких разом, — и его отбросило на пару метров назад. Рухнул на землю, на спину, скрючившись, и замер. Лишь рот беззвучно ловил воздух, а руки судорожно обхватили живот.
Справа и слева на меня уже двигались двое оставшихся. Они шли скоординированно, не спеша, пытаясь взять в клещи, отрезать пути к отступлению. Старая как мир тактика против одного.