Я не стал разрывать дистанцию, не стал отскакивать к стене, чтобы прикрыть спину. Я развернулся и бросился на тощего. Всем телом, всей массой. Врезался в него левым плечом как таран, сбивая его готовящийся боковой удар еще на замахе.
Он отшатнулся, потерял равновесие, начал падать на щебнистый грунт переулка, а я падал сверху. Его спина и затылок ударились о землю с глухим стуком, и тут же мой правый локоть коротко и жестко опустился ему на кадык. Не с такой силой, чтобы раздавить, но более чем достаточной, чтобы дыхание перехватило. Он захрипел, глаза вылезли из орбит, руки инстинктивно потянулись к горлу.
За спиной кожей почувствовал движение воздуха — последний атаковал сзади. Я рванул корпусом вперед, оперся на руки и резко, как откидная пружина, выкинул левую ногу назад и вверх.
Каблук ботинка встретил что-то мягкое и податливое — внутреннюю часть бедра или пах. Раздался сдавленный, болезненный стон, и атака сзади сорвалась: я услышал, как там споткнулись и ругнулись сквозь зубы.
Откатился от тощего, который лежал, обхватив горло обеими руками и давясь беззвучным кашлем, встал на ноги одним плавным движением. Последний стоял в трех шагах, согнувшись и придерживаясь ладонью за верхнюю часть бедра. Его лицо было перекошено от боли и немой ярости. Первый все еще лежал, свернувшись калачиком, и тихо постанывал.
Последний выпрямился, превозмогая боль, когда увидел, что я смотрю не отводя взгляда прямо на него. В узких глазах мелькнула быстрая оценка и следом за ней нерешительность.
Наверняка он оценил ситуацию. Один его товарищ выведен из строя надолго, второй подавлен и не боеспособен, а я стою перед ним, дышу ровно, без следов одышки или усталости после этих тридцати секунд жестокой, приземленной схватки. Он сделал шаг назад чисто инстинктивно.
— Вали-вали, — сказал я тихо, но так, чтобы меня услышали. — Пока можешь.
Он посмотрел на своих товарищей, на меня, сглотнул сухо. Потом медленно, не поворачиваясь ко мне спиной, стал отступать. Тощий, откашлявшись, пополз на четвереньках к своему лежащему товарищу, не глядя в мою сторону.
Я повернулся к Пудову. Гриша стоял там же, где и был, прижавшись спиной к шершавой кирпичной стене. Его рот был приоткрыт, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.
— Идем, — сказал я и пошел в сторону, противоположную той, куда отступал последний бугай. В сторону относительного света и шума далеких улиц.
Через мгновение я услышал за спиной торопливые, спотыкающиеся о неровности шаги — Гриша догонял, стараясь идти как можно ближе ко мне.
Он не отступал от меня ни на шаг всю дорогу. Его тяжелое, свистящее дыхание было громче наших шагов по булыжнику.
— Саш… — выпалил Гриша, едва мы свернули в более-менее освещенный проезд и он перевел дух. — Что это было? Ты… ты три штуки заглотил! Три! У тебя же Вены должны были взорваться, как перегретый котел! Я видел, как одна такая сводила с ума здорового мужика на неделю! А ты… ты встал, поделал какую-то зарядку и уделал всех троих. И побочек никаких не видно!
Я шел, глядя на свою тень, то укорачивающуюся, то вытягивающуюся в черную нитку. Правда, очевидно, все еще была под запретом. Но и на полное вранье он не купится. Нужна полуправда, обернутая в туман.
— Сам не понял, — сказал я, и голос прозвучал спокойнее, чем ожидал. Пожав плечами, добавил: — Отчаялся. Подумал, пусть лучше взорвется, чем они нас там в темном переулке прибьют. Без свидетелей.
— Но ты не взорвался! — он почти кричал, хватая меня за рукав поношенной куртки. Его пальцы дрожали. — Ты… ты прорвался! Я видел! У тебя аж пар изо рта пошел — белый такой! И эти движения… плавные, странные… это что, секретная техника? Тебя такому где учили?
Вот здесь нужно было ступать особенно осторожно. Одно неверное слово — и он начнет копать.
— Нет. Это просто… чтобы собраться. Как медитация. Помогает не паниковать, когда страшно. Нашел в старой книжонке еще в деревне, картинки там были. Думал, ерунда. Потом попробовал — вроде помогло. Но ты прав: с этими пилюлями я прорвался на позднюю стадию. Может быть, у меня предрасположенность такая, что пилюли не вредят.
— Тело вроде как особенное? — Гриша повторил, и в его голосе зазвучало сначала недоверие, а потом — упрямая попытка втиснуть необъяснимое в знакомые рамки. — Не знаю, но после увиденного готов поверить. Все-таки бывают всякие чудеса на свете. Ну и ладно. Черт с ним. Главное — живы. И даже не покалечены. А это, поверь, большая удача.
Мы уже подходили к его дому. Он покопался в кармане, достал связку ключей, щелкнул замком, толкнул дверь. Лампочка осветила его задумчивое, но уже более спокойное лицо.