Боль вспыхнула белым, ослепляющим огнем, мир на миг поплыл и закружился, в ушах зазвенело. Но я не остановился. Мое собственное движение — правый боковой в его ребра, с разворота корпуса — уже было в самом разгаре, и потеря равновесия от его удара лишь добавила мощи, инерции моему собственному хуку. Я не сопротивлялся отдаче, а использовал ее.
Мой удар пришелся точно в цель: чуть ниже грудной клетки. Раздался глухой звук, будто ударили по туго набитому мешку. Старый резко, сдавленно выдохнул, и в его глазах, на мгновение сощуренных от боли, мелькнуло нечто новое. Какое-то быстрое, удивленное уважение, смешанное с переоценкой ситуации.
Он попытался уйти, сделав резкий шаг в сторону и одновременно выбрасывая низкий, сметающий хук в голову. Я мог бы отклониться, отпрыгнуть назад — но это снова дало бы ему драгоценное пространство, разорвав мой навязанный ритм.
Вместо этого рванул навстречу, резко пригнувшись и поднырнув под его руку. Костяшки скользнули по моей голове, содрав кожу на виске, в ушах снова болезненно зазвенело.
Но я был уже внутри его защиты, в мертвой зоне, и кулаки начали работать по его корпусу.
Боль от его ударов была острой, жгучей. Но под этим верхним, кричащим слоем боли начало ощущаться нечто иное: глубинная, упругая прочность, дарованная Кровью Духа.
Я не использовал Дух для каких-то специальных техник или всплесков силы. Он просто был внутри как часть меня самого. В отличие от Мага, чье тело, пусть и укрепленное Сбором, оставалось относительно более хрупким и требовало постоянной, осознанной подпитки энергией для усиления ударов и защиты, мое тело было усилено постоянно.
И это осознание меняло все. Я мог продолжать. И я продолжал.
Старый дрался, как и прежде, технично, точно, без суеты. Но теперь его удары, которые раньше заставляли меня отступать и ломали мой настрой, встречали не отступление, а немедленный жесткий ответ.
Я перестал подсчитывать удары, которые пропускал. Считал только те, что наносил сам. И их число неуклонно росло. Он бил — я бил в ответ, часто одновременно. Это был обмен, но не равный: я получал больше.
Однако в какой-то момент я заметил еще кое-что, заставившее меня насторожиться. Некоторые ответные действия, его контрудары, были… словно не доведенными до логического конца.
Он бил больно, выбивая дыхание, нанося урон, но не калеча. Не добивая. Словно вел этот поединок по самому краю, делая ровно столько, чтобы преподать урок, продемонстрировать превосходство, но не уничтожить при этом противника.
И это задело меня по-другому. Не как снисхождение или жалость, а как немой вызов. Если он дает мне этот шанс учиться в бою, значит, я должен взять от урока максимум. Должен заставить его отбросить эту сдержанность, драться в полную, настоящую силу. Иначе какой во всем этом смысл?
Я удвоил, утроил напор, перешел на новый, почти неистовый уровень. Теперь не просто пассивно принимал его удары, а начал сознательно искать их. Подставлял менее уязвимые места под его атаки, чтобы взамен, ценой этой боли, получить идеальную возможность для своего собственного, более разрушительного выпада.
Входил в плотный клинч, намеренно сокращая дистанцию до нуля, не давая ему пространства для точных ударов, и работал в этой свалке короткими, рвущими апперкотами по его корпусу.
Мои ребра ныли и гудели от ответных ударов локтями, но его дыхание тоже стало сбиваться. В его ровном ранее ритме появились пробелы.
Прошло еще несколько долгих, изматывающих минут. Динамика боя изменилась окончательно и бесповоротно. Теперь уже он отступал.
Не из тактических соображений, не чтобы заманить, а по прямой необходимости. Его движения, ранее такие экономные и плавные, приобрели едва уловимую, но для меня очевидную скованность.
Пот ручьями заливал его морщинистое, обветренное лицо, седые волосы на висках потемнели от влаги, жилы на шее набухли и пульсировали. Он выдыхался по-настоящему.
Его Дух, все еще мощный и густой, теперь работал не только на усиление атаки, но и на то, чтобы поддерживать уставшее немолодое тело, компенсировать возрастную потерю скорости и выносливости.
А мое тело не нуждалось в такой компенсации. Оно не уставало в том же смысле. Оно продолжало работать даже через боль и усталость.
Я загнал его к канатам в его же углу. Он уперся спиной в упругие тросы, попытался резко контратаковать. Но его удары уже не имели прежней проникающей резкости.
Принял два из них на скрещенные предплечья, почувствовав лишь глухой толчок, и ответил собственным, собранным в единый импульс прямым ударом в центр груди. Тросы прогнулись, поглощая часть удара, потом оттолкнули его обратно.