— А ты, Огонек, — произнес он, и мое прозвище, выдуманное толпой и укоренившееся, в его устах неожиданно звучало почти как официальный титул. — Какая твоя цель? Награду забрать и смыться в ночь? Или в Руку хочешь? Говори.
Я сделал шаг вперед, преодолевая усталость и боль, выпрямил спину.
— Я хотел бы вступить, — сказал четко, без дрожи в голосе. Иначе было бы сложно объяснить наш разговор тет-а-тет. — Но еще… мне нужно кое о чем спросить. Лично. Если это возможно.
Последняя фраза повисла в тяжелом воздухе. Червин не нахмурился, не изменился в лице. Он лишь слегка, почти незаметно, приподнял густую седую бровь.
— Вопрос? Хорошо.
И больше ничего не добавил. Не пообещал, не отказал, не стал выяснять. Просто развернулся, ловко и легко спрыгнул с ринга на твердый, замусоренный пол подвала и, не оглядываясь, пошел обратно через толпу, которая снова замерла и расступилась, образуя для него коридор.
Но прежде чем скрыться в темном проходе, ведущем куда-то вглубь здания, он слегка повернул голову и, не останавливаясь, бросил через плечо короткое:
— Идешь?
Мы вошли в кабинет через потайную дверь — неприметную панель в темном дереве, которая открывалась после нажатия на сучок.
Комната была небольшой, без окон, обшитой темными, почти черными деревянными панелями. За массивным столом из черного дуба, покрытым глубокими царапинами и пятнами, стояло одно высокое кожаное кресло с потрескавшейся от времени обивкой.
У стены, под полками, жались пара простых, грубо сколоченных стульев. На полках лежали аккуратные стопки папок, деловых бумаг, стояло несколько тяжелых, некрасивых бронзовых статуэток.
Перед тем, как идти сюда, я не успел переодеться и теперь ощущал себя в этой комнате не в своей тарелке, будто бы голым.
Кожа на лице горела, ссадины на виске и скуле уже начали стягиваться, но пульсация под левым глазом была отчетливой, еще напоминая о тяжелом бое. Однако на фоне близящегося раскрытия тайны боль притупилась, превратившись в далекий, но постоянный фон.
Червин прошел за стол и опустился в кресло, которое слегка взвизгнуло под его весом. Он коротким движением единственной кисти указал мне на один из стульев у стены. Однако не предложил сесть словами, просто обозначил возможность. Так что я остался стоять посреди комнаты, предпочитая быть на одном уровне с ним. Стоять было привычнее, да и усталость в ногах помогала не расслабляться.
Он молча смотрел на меня несколько долгих секунд, его рука лежала ладонью вниз на столе, широкие пальцы слегка постукивали по темному дереву — мерный, неторопливый ритм. Свет от единственной лампы на столе отбрасывал резкие тени, делая его лицо еще более жестким и изрезанным.
— Ну? — наконец произнес он. — О чем хотел спросить? Ты свою победу и место в Руке получил. Говори, что еще.
Я сделал глубокий, но неслышный вдох, собираясь с мыслями. Отступать было некуда, да и не стал бы я отступать после почти месяца поисков.
— Я к Федору Семеновичу, — сказал без дрожи, глядя прямо в эти холодные, непроницаемые глаза.
Эффект был мгновенным. Все напускное равнодушие и каменная маска слетели с лица Червина. Его густые брови резко поползли вверх, губы на миг разомкнулись, обнажив сжатые зубы.
В глазах, до этого нечитаемых, я увидел неподдельную оторопь. Даже шок. Он замер, пальцы застыли на столе, перестав выбивать свой ритм. Казалось, даже дыхание его остановилось.
Затем взгляд стал пристальным, сверлящим. Он впился в меня, будто пытался разглядеть что-то сквозь кожу и кости, найти спрятанный знак, печать.
— Откуда тебе известно это имя? — спросил он тихо, почти шепотом.
Это явно была проверка. Первая линия обороны. Попытка понять, знаю ли я что-то еще или просто наткнулся на имя в старых бумагах и теперь блефую.
Я не стал играть в его игру, не стал мудрить или юлить. Уклончивый ответ мог все испортить в самом начале.
— Я сказал. Я к Федору Семеновичу, — повторил, не меняя интонации, не отводя взгляда. Настойчиво, но без вызова.
Червин нахмурился, его лицо, только что выражавшее изумление, снова стало жестким, недовольным, каменным. Он, казалось, что-то взвешивал про себя, глядя на меня, оценивая риск, вероятность последствий. Потом резко встал, отодвинув тяжелое кресло с громким скрипом.
— Хорошо. Пойдем.
Вышел из-за стола, не взглянув больше на меня, и направился к двери. Я последовал за ним, шагая в такт быстрой, решительной походке. В главном зале трактира теперь было почти пусто. Лишь пара крепких парней у входной двери, явно его людей, кивнула Червину, когда мы проходили.