Его рука на моем плече сжалась чуть сильнее, пальцы вдавились в мышцу.
— Он нашел меня. Пришел с этим самым письмом на руках. Мы сопоставили даты, места, имена. Все сходится. Я не сомневаюсь. И не позволю сомневаться никому в этих стенах. Потому что кровь — ее не подделать. Ее не обманешь. Он — моя кровь. Мой наследник. И если я, старый, изувеченный калека, решаю поддержать единственного сына, которого обрел только на закате жизни, дать ему шанс встать на ноги, чтобы он мог занять достойное, подобающее его крови место рядом со мной, а потом, глядишь, и вместо меня… — Червин медленно, с преувеличенной торжественностью перевел свой тяжелый взгляд прямо на Ратникова. — … то это, Олег, называется не воровством и не маразмом. Это называется отцовским долгом. И законным правом. Или ты считаешь, что я должен был выгнать его на мороз, как щенка, оставить без копейки, без имени, ради твоего абстрактного «общего дела»?
Он бросил этот вопрос не как оправдание или просьбу о понимании, а как прямой вызов, который касался уже не денег, а самих основ жизни: семьи, крови, власти.
В толпе снова поднялся гул, но теперь его тон заметно изменился. Среди общего недоверчивого, скептического бормотания прорвалось несколько громких, хриплых, одобрительных возгласов:
— Так держать, Иван Петрович! Сына не бросай! Кто против — тот против природы!
— Кровь — это святое!
— Молодец, пацан, что нашел отца, не затерялся!
— Да какие тут могут быть вопросы? Отец сыну помогает! Разве не по-людски?
Я бегло окинул взглядом собравшихся, отмечая, кто именно кричит, кто кивает, кто просто стоит с новым выражением на лице. Одобрение, поддержка шли от конкретной, компактной группы людей человек в пятнадцать.
Они стояли немного особняком, слева от помоста, в среднем были старше остальных членов банды, и в их глазах горела искренняя преданность — очевидно, Червину. Но что еще важнее, я отчетливо видел их силу.
Трое — двое коренастых мужчин со шрамами на лицах и одна худая, суровая женщина лет сорока с седыми висками — находились на уровне Духовного Сердца, причем женщина, судя по объему Духа, на средней стадии. У остальных в этой группе чувствовалась плотная, хорошо контролируемая, агрессивная энергия пиковых или поздних стадий Духовных Вен.
Это явно была элита банды, и я вряд ли бы ошибся, сказав, что это — остатки настоящей Червонной Руки, выжившие после бойни двухлетней давности. Старая гвардия Червина, те, кто прошел с ним огонь, воду и медные трубы и для кого его слово было законом просто потому, что это его слово.
А остальные две трети собравшихся… Их реакция была сдержаннее, осторожнее. Они перешептывались, пожимали плечами, смотрели то на молчащего, но улыбающегося Ратникова, то на нас с Червиным с открытым недоверием или с расчетливой, выжидающей осторожностью.
Среди них я нашел лишь двоих на уровне Сердца: сурового вида бородача с медвежьей фигурой (на средней стадии) и невысокого худощавого мужчину с острыми, порезаться можно, скулами и холодным взглядом из-под густых бровей (на начальной).
Остальные в группе также были в среднем слабее, чем в старой гвардии. Тут тоже были поздние и пиковые стадии Вен, но имелись и средние, и даже начальные.
Эти люди, судя по всему, были либо пришедшими со Стеклянным Глазом Ратникова изначально, либо теми, кто так или иначе присоединился к банде после бойни и теперь не мог для себя решить, кто — Червин или Ратников — подходит им больше как лидер.
Значит, тактический расклад был таким: у Червина меньше людей, но они в среднем качественнее, сильнее и преданы лично ему, почти фанатично. У Ратникова — явный численный перевес, но костяк его стороны был слабее, а лояльность не такой очевидной. Сам Ратников, кстати, тоже был на начальной стадии Сердца, что в его возрасте наверняка считалось хорошим результатом.
Выступление Червина изменило ситуацию, но не переломило ее кардинально. Оно дало понятную причину тратам, мобилизовало его верных бойцов, заставило их выйти из тени и громко поддержать своего лидера и меня.
Но оно же и четко обозначило линии разлома внутри банды. Теперь нужно было посмотреть на реакцию Ратникова и ответить соответствующе.
Ратников стоял неподвижно секунду-другую. Шок уступил место острому, хищному интересу. Он не стал спорить с фактом родства — это было бы бесполезно и глупо. Вместо этого сменил фронт атаки.
— Помощь сыну — дело, конечно, святое, Иван Петрович, — начал он. — Никто здесь спорить не будет. Отец должен поддержать кровь. Но вопрос-то заключается не в святости долга. Вопрос в ресурсах. Ты говоришь — вкладывал в парня. А из чьего кармана брал? Если из своего личного — никаких претензий. Хоть все состояние, хоть последнюю рубаху на него потрать, это твое право. Но если брал из общей казны, из того котла, который кормит всех нас… — он сделал выразительную паузу, — тогда это уже не только отцовский долг. Это растрата общих средств на личные нужды. И тогда мои слова остаются в полной силе.