Но.
Если ты читаешь эти строки, потому что в твоей жизни уже произошло нечто необратимое. Если мир уже показал тебе свои клыки, и ты на своем опыте понял, что выжить можно только силой, только хваткой и волей. Если Дух для тебя стал не просто детской мечтой или способом выделиться, а единственной дорогой вперед, единственным воздухом… Тогда мне придется нарушить клятву, данную твоим родителям. Придется помочь тебе, чем могу. Даже с того света.
Человек, который передал тебе это письмо, — Червин. Ему можно доверять, в определенных пределах. Он человек слова и долга. Он поможет тебе, если сможет. Но помни: его влияние и возможности хоть и велики в этом городе, имеют четкие границы. Не проси невозможного.
Если этого будет мало, если тебе потребуется больше, если ты пойдешь дальше — отправляйся в город Вязьма. Там, в главном отделении Имперского Торгового банка, на мое имя открыта ячейка. В ней лежит то немногое, что твои родители успели оставить для тебя. Их последнее наследство. Ключ прилагаю.
И последнее. Если уж судьба толкает тебя на этот тернистый путь, если забыть уже не получается — помни. Всегда помни свою настоящую фамилию. Чти память своих родителей, но не ищи их могил — их нет. Твой отец — Дмитрий Владимирович Ясенев. Твоя мать — Анна Георгиевна Ясенева. Они были лучшими, самыми светлыми и самыми сильными из людей, каких я знал за свою долгую жизнь. И они любили тебя, своего сына, больше собственной жизни. Это была их единственная, роковая слабость.
Надеюсь, ты не будешь вспоминать дурным словом старого слугу.
Федор Семенович Ясенев'.
Я дочитал. Буквы на мгновение поплыли перед глазами, слившись в серо-бурые пятна. Моргнул, и они снова встали на свои места, четкие и неумолимые.
В груди на секунду образовалась странная, давящая пустота, которая тут же начала заполняться новыми, обжигающими знаниями.
Ясенев. Не просто фамилия. Моя фамилия. Дмитрий и Анна. Не абстрактные, безликие «родители», а имена. Конкретные люди. Люди, которые любили меня. Люди, которые оставили меня. Люди, которых больше нет.
И эта отчаянная, двойная просьба: забыть… и тут же следом признание, что иногда забывать уже поздно. Что путь уже выбран. Он словно видел меня насквозь, этот незнакомый старик Федор Семенович. Видел еще тогда, когда писал эти строки. Видел, что я приду либо любопытным мальчишкой, либо тем, кому правда может стать единственным путем к будущему.
Я медленно опустил лист на грубую деревянную столешницу. Когда взял конверт, чтобы убрать в него письмо, изнутри что-то глухо, металлически звякнуло о дерево. Перевернув его, встряхнул над раскрытой ладонью.
На кожу упал небольшой, холодный и непривычно тяжелый для своего размера ключ. Он был сделан из темного, почти черного металла, без всяких украшений или опознавательных знаков. Только с аккуратным, неглубоко выгравированным номером «17» на плоской головке.
И вместе с ним выскользнул крошечный, плотно сложенный вчетверо клочок бумаги такого же пергаментного типа, но еще более тонкий, почти папиросный. Я отложил ключ в сторону, бережно развернул бумажку ногтями.
На ней той же рукой Федора Семеновича, но более мелко, торопливо и с нажимом была выведена одна-единственная, на первый взгляд абсолютно бессмысленная фраза:
«Семь старых синих столяров спрятали самогон, суки».
Я уставился на эти слова, морща лоб, пытаясь найти в них хоть какой-то смысл, хоть намек. Шифр? Пароль для банковской ячейки? Бессвязная запись бредящего в лихорадке старика? Нет, Федор Семенович не стал бы вкладывать в конверт с таким письмом что-то случайное или лишнее.
Каждая деталь здесь что-то значила. Значит, и эта нелепая фраза была важна. Возможно, жизненно важна.
Перечитал ее еще раз. Медленно, вслух, но шепотом, почти беззвучно, цепляясь за каждое слово, стараясь запечатлеть в памяти не только порядок, но и сам ритм, звучание, количество слогов.
«Семь старых синих столяров спрятали самогон, суки».
Абсурдная скороговорка врезалась в сознание, как заноза. Я сложил бумажку обратно с предельной аккуратностью, сунул ее вместе с холодным ключом во внутренний карман моей потертой куртки.
На ощупь через ткань ключ был твердым, холодным и неудобным бугорком. Отличным напоминанием обо всем, что было связано с именем Федора Семеновича, которого я не помнил, но который, как и мои родители, тоже явно меня очень любил.