Мы вышли на морозный воздух. Червин, не говоря ни слова, свернул в узкий темный проулок между двумя высокими кирпичными складами, остановился, обернулся ко мне, упершись спиной в грубую кирпичную кладку.
Его лицо смягчилось, морщины вокруг глаз стали чуть глубже.
— Не ожидал, — сказал он просто, без предисловий. — Честное слово. Думал, справишься, покажешь класс. Но чтобы так… Это было мощное заявление, Александр. Громкое и наглое. И они его услышали. Все.
Он похлопал меня по плечу единственной левой рукой, и этот жест был уже не публичным, рассчитанным на зрителей, а почти отеческим — коротким и твердым.
— Прогресс за месяц невероятный. Явно не на одной удаче. Пилюли сработали, как ты и предсказывал.
Я кивнул, принимая похвалу, но не задерживаясь на ней, не давая ей размягчить концентрацию. Похвала была приятна, она грела изнутри, но это не цель. Цель была впереди.
— Спасибо, — сказал, смотря прямо на него. — Без вашей помощи такого рывка бы не было. А что дальше? Теперь, когда я ваш официальный «сын» и вся банда это видела и слышала… Какие планы? Что от меня ждут, кроме демонстрации силы на сходках?
Червин прищурился, изучая мое лицо, вглядываясь в глаза. Потом медленно выдохнул. Из его рта вырвалось густое, белое облачко пара, повисшее между нами.
— Планы… — он произнес слово с оттяжкой. — Теперь ты объявленный, пусть и между строк, наследник. Значит, статус обязывает. Сидеть в моей квартире и ждать, пока пилюли принесут, уже не выйдет. Я буду посылать тебя с людьми на разные задания. Нужно, чтобы вся банда видела и понимала: ты не просто талантливый дикарь из леса. Ты можешь руководить маленькой группой, можешь действовать по обстановке, можешь приносить реальную пользу общему кошельку. И можешь побеждать не только в честном, предсказуемом бою один на один.
Он смотрел на меня, ожидая реакции. И мне было что сказать.
— Противозаконность сама по себе меня не смущает, — пожал плечами. — Я давно понял, в каком мире живу. И не собираюсь осуждать тебя или банду за то, чем вы занимаетесь, чтобы выжить и удержать то, что имеете. Но я сразу ставлю условие: участвовать напрямую в том, от чего пострадают невинные люди, не буду. Не буду бить тех, кто не может дать сдачи и не представляет угрозы. Не буду пугать и тем более причинять вред тем, кто не нападает на меня. Не буду грабить тех, кто и так еле концы с концами сводит, у кого отнимать нечего, кроме последней краюхи. Если задание подразумевает такое, я откажусь. Без обсуждений.
Червин поморщился, его губы сложились в недовольную жесткую складку. Он провел ладонью по щетине на лице — звук был похож на шелест наждачной бумаги.
— Сложно это, парень. В нашем деле грань тонкая. Иногда нужно припугнуть, показать, что ты серьезен. Иногда долг выбивают с кровью и болью. Не всегда получается быть белым и пушистым. Тебе придется это принять.
— Я понимаю тонкости, — не отступал я, держа его взгляд. — Но я вижу разницу между демонстративной угрозой и реальным нанесением вреда. И, уверен, увижу разницу между теми, кто сознательно влез в долги перед бандой, зная правила игры, и теми, кто просто оказался жертвой обстоятельств. Первые сами виноваты, и припугнуть их еще куда ни шло. Вторые… честно говоря, мне в принципе не нравится мысль о том, что у банды в должниках есть такие люди. Если вы попытаетесь как-то заставить меня причинять таким людям вред, то я уйду и мы больше никогда не увидимся, как бы это ни усложнило мою дальнейшую жизнь. Это если говорить о выбивании долгов. В плане любых других заданий, которые вы собирались мне давать, уверен, сможете понять, где для меня пролегает грань.
Червин тяжело вздохнул, посмотрел куда-то поверх моей головы. Потом кивнул.
— Ладно. Принимается. Потому что вижу: не переубедить. В первое время, пока ты входишь в курс дел, я смогу подбирать тебе работу… относительно чистую, так сказать. А там… посмотрим, как пойдет. Но слово даю — не стану совать тебя в заведомо грязные дела. И постараюсь предупреждать, если в задании будут какие-то скользкие моменты. Договорились?
— Договорились, — ответил я, вложив в это слово искреннюю благодарность.
Он мог бы настоять, мог бы надавить авторитетом, но пошел на уступку. Ради долга перед Федором Семеновичем? Ради того, чтобы не потерять только что обретенного сильного, но принципиального бойца? Неважно. Прагматичный расчет или что-то еще — результат был таким, как нужно мне, и я это ценил.