Я сделал небольшую паузу, давая той договоренности улечься, и перешел к следующему, не менее важному вопросу. Он мог все испортить, но его нельзя было не задать.
— Еще кое-что. Есть в городе какие-то особые указания по содержанию животных?
Червин нахмурился, явно не поняв смысла.
— Животных? Каких именно? Собак? Кошек? Если не кусают за ноги важных господ, не разносят заразу и не гадят прямо под пороги контор — всем глубоко плевать.
— Не таких животных, — уточнил я. — Зверя. Из чащи.
Лицо Червина изменилось мгновенно. Вся расслабленность, вся доля отцовской снисходительности исчезла.
— Зверя? Какого Зверя? Ты о чем? О том, что на пилюли идет?
— О волке. Не совсем обычном. Долгая история, но у меня сейчас есть питомец — волчонок. Он там, в лесу, недалеко от города. Я хочу иметь возможность провести его в город, и на это, скорее всего, нужны будут какие-то документы. Ну, наверное.
— Волк… Взрослый?
— Нет. Подросток. Детеныш. Но растет быстро, да.
— Проклятье. Послушай, Александр. Звери, даже молодые — это всегда угроза, ты должен это понимать. Если его увидят или тем более он что-то учудит, если поднимется паника, если хоть одна важная шишка пожалуется… Даже моего влияния, даже всей Червонной Руки может не хватить, чтобы прикрыть такую историю. Особенно если Ратников узнает и решит использовать это против нас.
Он помолчал, обдумывая.
— Но… я узнаю. Обещаю, узнаю. Может, можно оформить как-то… как сторожевого или охотничьего зверя. У некоторых ошалевших дворян такое в усадьбах бывает, слышал. Но это риск. И денег, и связей потребует немало.
— Я понимаю уровень риска, — сказал я. — И не требую чуда сразу. Но мне нужно знать, есть ли вообще такая возможность в принципе. Чтобы понимать, к чему готовиться.
— Узнаю, — пообещал Червин, и в его тоне слышалось, что он не отмахнется, не забудет, а действительно постарается прощупать почву. — Но не жди быстрого ответа. И ради всего святого, не делай ничего глупого, пока я не скажу, что можно. Не пытайся тайком протащить его в город ночью. Это самоубийство.
— Понимаю, — кивнул в ответ. Сейчас это было все, что я мог получить, и это даже больше, чем я ожидал. — И еще одна, последняя просьба на сегодня. Мне нужно покинуть город. На пару дней, не больше.
Червин взглянул на меня с новым подозрением.
— Зачем?
— В лес. К тому самому волку. Проведать, убедиться, что жив, здоров, не натворил бед. Я его уже почти полтора месяца не видел.
Червин колебался, но недолго.
— Ладно. Понимаю. Но только после завтрашнего праздника. Не раньше. Ты должен на нем быть. Если ты сейчас сбежишь в лес, я буду выглядеть полным идиотом. Появишься, выпьешь с людьми, дашь им еще раз себя рассмотреть в неформальной обстановке, послушаешь их байки, покажешь, что ты свой. Это тоже часть игры, Саша. Не менее важная, чем драка.
Я кивнул.
— Хорошо. После праздника.
— Договорились. — Он хлопнул меня по плечу снова, на этот раз сигнализируя, что разговор окончен. — А теперь иди, приведи себя в порядок. Рубаху новую найди, нормальную, не эти лохмотья. Я отправлю на квартиру человека с деньгами — возьми, купи себе чего-нибудь. Завтра вечером, к восьми, жду в том трактире, где проходили бои. «Косолапый Мишка». Не опаздывай.
Глава 7
Расставшись с главой Руки в проулке, я постоял минуту, наблюдая, как его фигура растворяется в сгущающихся сумерках. Потом повернул не в сторону его квартиры, а по знакомым, уже плотно заснеженным улочкам в сторону того района, где снимал свою квартиру Пудов.
Сам Пудов, который, как я видел, ушел вместе со всеми, когда Червин сказал мне остаться, открыл дверь почти сразу. Он еще даже не успел раздеться. Увидев меня, довольно улыбнулся и широким жестом пригласил внутрь.
— Милости просим! Ты чего тут, Саша? Я думал, ты с отцом-то своим, с самим Червиным, будешь великие дела вершить, планы строить!
Он захлопнул дверь, прошел на кухню, я пошел следом.
— Нужно поговорить. Пока не разбежались.
— О чем разговор, всегда рад — хоть ночью буди! — Гриша уселся на край дивана. Его глаза блестели от возбуждения. — После такого-то представления! Да они все там до сих пор языками чешут! Костя-то, слышал я, очнулся, но встать не может — ребра, говорят, все пошли трещинами, дышать больно.
Я дал ему выплеснуть эмоции. Его радость была искренней, неподдельной. И это приятно — иметь в городе еще одного человека, помимо Червина, который за меня по-настоящему болел.
— Как и говорил, я не собираюсь бросать бои.
Его глаза сузились до хитрых щелочек.