Трактир «Косолапый Мишка» встретил меня несколькими тяжелыми трактирными столами, сдвинутыми в один длинный монолит. Его застелили хоть и потертыми, но чисто выстиранными и даже выглаженными домоткаными скатертями.
А на них высились настоящие горы простой, но обильной еды, бочонки с темным домашним квасом и несколько глиняных кувшинов с вином — темным, густым, пахнущим забродившей вишней, дубом и чем-то терпким.
В углах подвала дымились и потрескивали углями три большие железные жаровни, отгоняя сырой, въевшийся холод камня и земли, а по стенам в старых кованых держателях горели лампы.
За столом, на широких скамьях и стульях сидели бойцы, которые были на складе. Я успел узнать за день, что есть еще около двадцати кандидатов — молодых, зеленых парней, которых еще не допустили к общему делу, и пока что их тренирует Старый.
Сам Старый сидел сейчас среди старой гвардии, недалеко от Червина, пил из глиняной кружки и со своим обычным, невозмутимо-спокойным видом наблюдал за происходящим, изредка обмениваясь короткими тихими репликами с соседями.
Во главе стола, на единственном солидном, пусть и потертом кресле с высокой деревянной спинкой, восседал сам Червин. Он выглядел менее напряженным, хотя не прекращал то и дело пристально наблюдать за всеми.
По правую руку от него сел я. По левую располагался Ратников. Эта рассадка была неслучайной и понятной каждому присутствующему без слов: законный наследник и сын — по правую руку, главный претендент на власть и возможный преемник — по левую.
Вино и квас разлили по кружкам, чаркам и простым глиняным стаканам. Червин не спеша поднялся, опираясь рукой о стол, и все посторонние разговоры, смешки, перешептывания стихли почти мгновенно. Он взял свою чарку из темного дерева — явно старую и ценную для него.
— Братья! Сестры! — его голос прокатился под низкими сводами. — Сегодняшнее застолье — не просто попойка после тяжелого дня. Сегодня — семейный праздник. Наша семья, наша Червонная Рука после долгих лет потерь и испытаний пополнилась. Моим сыном. Александром.
Десятки глаз — прищуренных, оценивающих, любопытствующих, дружелюбных, враждебных — уставились на меня. Я сидел, стараясь держать спину прямо, чувствуя, как жар от близкой жаровни смешивается с теплом от тел, сидящих рядом, и с внутренним напряжением, которое еще не отпустило.
— Он пришел ко мне не с протянутой рукой, — продолжал Червин, обводя взглядом сидящих. — Он пришел с силой, которую вы все собственными глазами видели вчера. С волей, которую не сломили ни сиротство, ни чужие руки. И с правдой в сердце, которая дороже любых клятв. За это, за его возвращение, я поднимаю первую чару. За Александра! За то, чтобы его путь в нашей большой, шумной семье был прямым, честным и славным! Пейте, братья!
Он осушил чарку одним махом, не моргнув, и поставил ее на стол с глухим стуком. И все за столом — и старая гвардия, сразу подхватившая клич, и те, кто держался пока нейтрально, и даже сторонники Ратникова, не желавшие выделяться открытым неповиновением, — подняли свои кружки и чарки.
Нестройное, но мощное «Ура!» и «За Александра!» сотрясло воздух. Передо мной стояла такая же, как у Червина, резная чарка, которую я поднял для тоста.
Жидкость была густой, почти черной, и пахла резко, терпко и сладко — совсем не так, как квас. Я никогда в жизни не пил ничего крепче того самого кваса и браги, что изредка гнали в деревне. Но отказываться или делать маленький глоток было нельзя. Неуважительно и несерьезно.
Поднял тяжелую чарку, почувствовал ее вес, кивнул сначала в сторону Червина, потом обвел взглядом собравшихся, поднес к губам и выпил залпом.
Вино ударило в нос, затем обожгло горло огненной, вяжущей дорогой, оставив после себя горьковато-сладкое, ягодное послевкусие и немедленную волну тепла, разлившегося по желудку. Я поставил пустую чарку на стол, стараясь не кашлять, и она тут же, почти мгновенно, снова наполнилась до краев тем же темным вином из кувшина в руках полового.
Едва я сел, поднялся один из старых, видавших виды бойцов: седовласый здоровяк с лицом, изрытым шрамами, по кличке Боров. Его хриплый бас не нуждался в усилии, чтобы заполнить подвал.
— За Ивана Петровича! — проревел он, поднимая огромную деревянную кружку. — За нашего атамана! За то, что не сломался после потери руки, за то, что нашел сына, плоть от плоти, и дал нам всем, старым псам, новую надежду, что наше дело, наша Рука будет жить и после нас! Пьем до дна!
И снова грохочущее «Ура!», и снова я должен был поднять чарку и пить. На этот раз вино показалось чуть менее жгучим, но тяжелее. Чарка снова опустела и снова была наполнена.