Потом тост, звонко стукнув ножом о свою кружку, произнесла Марина.
— За силу! За ту силу, что нас всех здесь объединяет и не дает разбежаться по углам! И за новую силу, что сегодня влилась в наши ряды! Чтобы наши враги, внешние и внутренние, почуяли ее и затрепетали! За силу!
И опять все пили, и я пил. Тепло от вина растекалось уже по всему телу приятной, расслабляющей волной.
Тосты следовали один за другим. В основном они звучали за Червина и за меня.
«За здоровье молодого бойца!», «Чтобы враги лопались от злости!», «За верность семье и делу!». Каждый тост встречался гулом одобрения и каждый означал новую чарку для меня.
Иногда кто-то из явных сторонников Ратникова, сидевших в дальнем конце стола, поднимал свою кружку и кричал что-то уклончивое, но с подтекстом: «За здравый смысл и трезвый расчет в нашем общем деле!» или «За всех, кто ведет Руку вперед — к прибыли и порядку!». Эти тосты встречало сдержанное, вежливое поддакивание, но всеобщего энтузиазма они не вызывали.
Сам Ратников на такие тосты лишь слегка, изящным движением приподнимал свою серебряную чарку, делал крошечный, символический глоток и ставил ее обратно на стол. Его ухоженное бледное лицо сохраняло вежливую, отстраненную улыбку. Все, включая его, понимали: сегодня не его день. Сегодня триумфаторы, центры внимания — Червин и его неожиданно свалившийся с неба «волчонок».
Я сидел, стараясь сохранять внешнюю собранность, и поначалу у меня получалось неплохо. Кивал в ответ на обращенные ко мне взгляды, пытался улыбаться естественно, благодарил за добрые слова короткими «спасибо».
Скованность и настороженность первых минут понемногу таяли под напором этих простых, грубоватых, но искренних выражений одобрения от старых, видавших виды бойцов.
Но была и проблема. Алкоголь.
Мое тело, прошедшее через пик Крови Духа и начавшее медленную, трудную переплавку на уровне Плоти, было невероятно выносливым. Крепкое вино организм перерабатывал и обезвреживал.
Однако это не означало, что такая переработка шла с той же скоростью, с какой я пил. К тому же у меня не было ни привычки, ни опыта, ни тренировки в этом деле.
После первой чарки чувствовалось лишь приятное внутреннее тепло и легкое головокружение. После пятой появилась ощутимая тяжесть в голове, будто надели тугую теплую шапку, и легкое замедление реакции. После десятой края поля зрения стали чуть мягче, расплывчатее, звуки громкого застолья — чуть приглушеннее и как бы обернутыми в вату, но при этом отдельные голоса, смешки, звон посуды выплывали наружу с неестественной ясностью.
Я продолжал пить. Чарки были не полными до самых краев и не очень большими, но их было слишком много. К тому моменту, как боец по кличке Боров, уже изрядно навеселе, снова поднялся и предложил выпить «за здоровье всех матерей, что рожают на свет таких вот крепких, как дуб, богатырей!», я уже смутно, отвлеченно прикинул, что во мне плещется, наверное, больше трех литров этого черного, тяжелого вина.
Мысли текли еще четко, логические цепочки не рвались, но появилась какая-то вязкость, тягучесть. Я осознавал, что нужно контролировать лицо, жесты, речь, не позволять языку заплетаться.
Но делать это, отдавать такие команды телу становилось все сложнее. Мои ответные улыбки на шутки становились шире. Слова благодарности выходили чуть громче, чем я планировал.
Тепло из желудка давно уже разлилось по всему телу, превратившись в приятную расслабляющую волну, против которой мои закаленные тренировками мышцы и закаленный болью и опасностью разум пока что могли лишь слабо, нехотя упираться.
Я видел, как Червин, сидящий рядом, наблюдал за мной краем глаза, почти не поворачивая головы. Он понимал, что происходит, наверняка знал эту дорогу сам и ничего не предпринимал, чтобы облегчить мое положение.
И я, хоть и с нарастающим внутренним удивлением от собственного незнакомого, плывущего состояния, понимал, что должен пройти и через это. Просто принять, пережить и не упасть лицом в сало.
Шум за длинным столом нарастал вместе с количеством выпитого. Грубый, раскатистый смех, гулкие хлопки ладонями по дубовой столешнице, грохот и звон случайно опрокидываемых пустых кружек.
Тосты давно сменились хвастливыми, перебивающими друг друга байками о прошлых подвигах, драках и аферах. Кто-то из старых бойцов, уже изрядно навеселе, ткнул в мою сторону толстым, кривым от старых переломов пальцем.
— А я тебе говорю, этот молодец — одно плечо, одно! — выкрикнул он, обращаясь ко всему столу. — И Костя, здоровенный дрын, улетел, будто пушинка!