Раздался тихий, но отчетливый хрустящий звук — как ломается сухая ветка. Кости запястья не выдержали давления. Противник коротко и высоко ахнул от пронзительной боли, его пальцы рефлекторно разжались.
Тонкая, почти невидимая игла, блеснув в свете ламп тусклым серебристым бликом, выпала на настил ринга и закатилась в щель между досками.
Я уже открыл рот, чтобы рявкнуть на весь зал, что бой окончен, но слова застряли в горле, не успев родиться.
Потому что противник не пытался вырваться или сдаться. Его взгляд, стеклянный и безумный, уставился куда-то за мою спину. Я не видел, но был готов спорить, что снова прямо на Ратникова.
И затем он сделал странное, неестественное движение: втянул в себя воздух полной грудью, раздувая щеки и напрягая горло, будто собираясь дунуть мне в лицо.
Не было времени думать, взвешивать, выбирать точный прием. Не было времени на рассчитанный, обездвиживающий удар. Был только древний, животный инстинкт самосохранения. Угроза должна была быть нейтрализована сейчас. Немедленно.
Моя свободная правая рука сама рванулась вперед. Я не целился в челюсть специально. Просто вложил в удар всю силу, которая была в распоряжении моего тела в этот миг, помноженную на внезапную хмельную ярость от осознания предательства и подлости. Удар, короткий и страшный, пришелся ему точно в губы.
Был глухой, сочный костный хруст, похожий на звук раздавливаемого ореха. Его голова запрокинулась назад с неестественной скоростью. Нижняя челюсть, зубы, язык, все мягкие ткани вмялись внутрь.
Тот самый выдох, который он собирался сделать, оборвался на полпути, превратившись в клокочущий, захлебывающийся, булькающий звук, похожий на воду, выливающуюся из перевернутой бутылки.
Я тут же разжал левую руку, отпуская его бессильно повисшее, уже деформированное запястье.
Он не упал сразу. Постоял секунду, максимум две, качаясь на месте, как маятник. Его широко открытые глаза стали абсолютно стеклянными, пустыми, лишенными всякого понимания.
Потом из его полуоткрытого, искривленного рта хлынула темная, почти черная кровь, смешанная с мелкими белыми осколками зубов и кусочками чего-то мягкого. И только тогда он рухнул на деревянный настил, издав при падении глухой, мягкий звук.
По его коже, начиная от разбитых, расплющенных губ и щек, поползли странные, жирные, быстро темнеющие фиолетовые пятна. Они расползались с пугающей скоростью, как чернильные кляксы на промокашке, покрывая все лицо, шею, вылезая из-под рукавов рубахи на кистях рук.
Его тело затряслось в коротких, неритмичных судорогах, потом резко затихло, обмякло полностью. Потянуло сладковато-горьким, химическим запахом, перебивающим запахи крови и пота.
Гул голосов, который секунду назад был громким, пьяным и недовольным, резко оборвался. Воцарилась тишина — настолько полная, густая и тяжелая, что было отчетливо слышно, как потрескивают и шипят язычки керосинок.
Все взгляды были прикованы к неподвижному, странно пятнистому телу на ринге и ко мне, стоящему над ним с окровавленными костяшками правой руки. Благо, кровь была не моей.
Тишина продержалась, может, три полных секунды. Потом ее разорвал резкий скрип дерева под тяжелыми, быстрыми шагами. Червин и Ратников почти одновременно вскочили на ринг.
Червин двигался настолько быстро, что я едва мог за ним уследить. Он пригнулся, принюхался, приблизившись к искаженному, окровавленному рту жертвы, и тут же резко отдернулся, будто от огня. Лицо его стало еще мрачнее, гранитнее. Фиолетовые, почти черные пятна уже покрыли все лицо и шею, расползаясь причудливыми узорами под мокрой от пота рубахой.
— Горешиха, — произнес глава громко, так, чтобы слышали все в замершем подвале, — смертельный яд. Он носил его во рту, хотел плюнуть им в Александра.
И говорил, глядя не на тело, а прямо на Ратникова, стоявшего в пяти шагах, но тот лишь хмуро, с выражением легкого отвращения смотрел на происходящее, сложив изящные руки на груди.
За минуту, пока все молча, затаив дыхание, наблюдали, фиолетовые пятна продолжали расширяться и в конце концов слились в сплошное глянцевое покрывало от кончиков пальцев до линии челюсти.
Тело один раз судорожно вздрогнуло всем корпусом, как от удара током, и затихло окончательно, обмякло. Дыхания не было видно уже давно. Даже я, сквозь нарастающий шум в ушах и остатки хмеля, тупо плавающие в сознании, кожей чувствовал, как жизнь ушла из этого тела навсегда.
Червин медленно поднялся во весь рост, отряхнул колено. Он обвел взглядом всех собравшихся.