— Это была не драка, не спарринг. Это было спланированное покушение на убийство. На убийство моего сына. — Намеренная, тягучая пауза, чтобы слова врезались в пьяное, но теперь быстро трезвеющее сознание каждого. — Александр защищался. Он не знал о яде. Лишь предотвратил смертельный выдох, который отравил бы его самого насмерть. На нем вины нет. Никакой. И быть не может.
Он снова, уже не скрывая, перевел взгляд на Ратникова, и в его темных глазах теперь бушевала прямая, незамаскированная угроза, обещание расплаты.
— Но вина есть. На этом ринге, на нашем празднике, под моим носом кто-то попытался совершить подлое, трусливое убийство под видом дружеского спарринга. Это будет расследовано. Лично мной. Тщательно. Все, кто причастен, — организаторы, пособники, те, кто знал и молчал, — будут найдены. И наказаны. По нашим законам. Без снисхождения.
Его слова повисли в спертом воздухе подвала. Никто не шелохнулся, не кашлянул. Праздничное пьяное настроение было убито напрочь, растоптано.
— Праздник окончен, — отрубил Червин, и его голос не терпел возражений. — Всем разойтись. Немедленно. По домам. И чтобы никто не смел пикнуть об увиденном. Ясно?
Бойцы, еще секунду назад завороженные жутким зрелищем мгновенной смерти, зашевелились, заговорили вполголоса, потянулись к выходам, отворачиваясь от ринга. Они уходили быстро, по-пьяному неуверенно, но торопливо, не оглядываясь, стараясь не встречаться глазами ни с Червиным, ни со мной, застывшим в центре, ни с Ратниковым.
Червин дождался, когда последние силуэты скроются на лестнице, и тогда подошел ко мне. Его левая рука легла на мое плечо, и я почувствовал, как она слегка, мелко дрожит — не от страха или слабости, а от колоссальной, сдерживаемой железной волей ярости.
— Как ты? Цел? — спросил он тихо.
Его глаза выискивали на моем лице, на руках признаки отравления, шока.
Я стоял и смотрел на свои руки, будто впервые их видя. На сбитые, покрасневшие костяшки правой, на которых засохла чужая темная кровь. Внутри было пусто и гулко, как в огромной пещере после обвала. Холодный, цепенящий шок от чудовищной скорости, с которой все произошло, окутывал меня.
От щелчка сломанных костей запястья под моими пальцами, от того влажного хруста под челюстью, от этих жирных, ползущих фиолетовых пятен — как плесень на испорченном мясе. Эта картина въелась в память навсегда, я это понимал даже сквозь онемение.
Но глубже, в самом нутре, уже клокотало и поднималось что-то иное. Я не напал первым. Даже не контратаковал до последнего мига. Я защищался от скрытой, двойной угрозы, которую не до конца понимал. Так что Червин был прав. На мне нет вины.
Вот только этот человек — Лев… Он тоже пришел сюда не по своей воле. В его глазах перед броском был не злой умысел, а животное отчаяние и слепой страх.
Он был лишь пешкой. Расходным инструментом в чужой игре. Его смерть, его агония лежали на совести того, кто его послал, кто дал приказ и средство.
И этим «кем-то» был Ратников. В этом у меня не было ни малейших, даже призрачных сомнений.
Когда эта мысль оформилась полностью, пустота внутри вдруг заполнилась. Дикой, белой, всесжигающей яростью. Не за то, что пытались убить меня — с этим я уже сталкивался, это была часть правил войны, которые мне преподавал еще Звездный.
А за то, что использовали другого человека как вещь. Подставили, принудили, обрекли на смерть в чуждой ему драме, а потом спокойно, с брезгливой гримасой наблюдали, как он умирает. Лишь раздраженно хмурились из-за неудачи плана.
Это было подло. Гнусно. И за это хотелось уже не просто ответить. За это хотелось растоптать. Уничтожить.
Глава 9
Я поднял голову и увидел, что Червин, обменявшись тихими резкими фразами с подошедшими Боровом и Мариной, отошел от меня. Он отдавал им скупые, четкие распоряжения насчет тела, уборки, свидетелей.
Ратников же один стоял в стороне, у самого края опустевшего ринга, смотря в сторону, куда унесли посиневший труп, с выражением глубокого, брезгливого недовольства. Почти вся банда уже покинула подвал, слышался лишь приглушенный гул голосов наверху и скрип дверей.
Я сделал шаг. Потом еще один. Пол под ногами больше не плыл, он стал твердым и надежным. Я подошел к Ратникову почти вплотную, остановившись в шаге от него.
Он медленно, как бы нехотя, повернул голову, его светлые холодные глаза встретились с моими. В них не было ни страха, ни даже удивления, только плохо скрываемое раздражение и, возможно, еще любопытство.
А я заговорил тихо, на грани шепота — так, чтобы только он слышал меня, — и каждое слово было пропитано той яростью, что кипела внутри.