Она слегка развела руками, демонстрируя свою шубку, хорошую кожаную сумку через плечо, теплые перчатки.
— Как они? — спросил я немного невпопад.
— Хорошо, — кивнула Фая, подумав. — Мама отошла от того, что тебя нет, хотя постоянно предостерегает меня от общения с подозрительными людьми: явно волнуется, что со мной произойдет то же, что с тобой.
— Я сам могу считаться подозрительным человеком? — улыбнулся я.
— Ну, в каком-то смысле, — хмыкнула она. — Но тут я позволю себе маму не послушаться. Так вот. На накопленные деньги они наняли человека, который помогал по хозяйству и во время сбора урожая, а сейчас работы на участке все равно нет, так что и помощь не требуется. К тому же я им посылаю, как уже сказала. Плечо у мамы зажило, хотя остался шрам и рукой она уже не так ловко управляется, да и говорит, что болит к непогоде. А так… да, у них все в порядке.
— Рад слышать, — искренне вздохнул я.
— Так что да, — закончила она прерванную мной мысль, глядя прямо вперед. — У меня все сложилось. Лучше, честно говоря, чем я могла мечтать, сидя в деревне на том пиру. Здесь у меня есть путь. Четкий, прямой путь вверх. И будущее. Настоящее, свое.
Мы прошли еще один квартал. Молчание между нами стало комфортным, даже приятным. Но я вспомнил исхудавшую, сгорбленную, почти призрачную фигуру, увиденную утром.
— А Федя? Я видел его сегодня утром, когда шел сюда. Он пробирался к академии один. И выглядел… не очень. Мягко говоря.
Фая вздохнула.
— Федя… Его зачислили сюда вместе со мной в качестве награды за тот донос на тебя. Род Топтыгиных сдержал слово. Дали ему место в классе, спонсирование, комнату в общежитии. Но его талант к Сбору и к магии в целом… он всегда был средним. В деревне, на фоне Пашки, да и других ребят, он выделялся просто потому, что остальные были совсем никудышными. Здесь же он оказался почти на самом дне. К тому же его способность понимать теорию, осваивать техники — тоже оказалась не на высоте. Здесь нужно думать. Считать. Строить модели потоков. Для него это каторга.
— Но спонсирование-то у него остается? Род ведь платит? — уточнил я, хотя уже догадывался об ответе.
— Остается. Ровно та же базовая стипендия, что и у меня в начале. Но я показываю результаты, и это все видят. А он отстает по всем фронтам. Это тоже все понимают. И ученики, и преподаватели, и даже служки. И другие ученики его за это возненавидели. За то, что он занял чье-то место, на которое мог претендовать кто-то более достойный, что получает деньги, которые кто-то более способный мог бы превратить в реальный прогресс. За то, что он наглый халявщик. Это не мои слова, если что.
Она замолчала на секунду, сжав губы в тонкую белую ниточку.
— Я… первое время пыталась за него заступиться. Объясняла тем, кто особенно усердствовал, что это мой брат, что он не виноват, что просто попал в ситуацию… Кровь есть кровь, я не могла иначе. Но потом увидела, как он на это реагирует. Ни капли благодарности, ни понимания. Он считал, что это само собой разумеется. Что я обязана, потому что я его сестра и теперь у меня есть вес. В какой-то момент и вовсе начал требовать, чтобы я с ним занималась и помогала с учебой. И тогда я вспомнила, как он предал тебя. Как мама чуть не умерла, получив ту рану. Как он смотрел тогда — с торжеством и ненавистью. И перестала ему помогать. Совсем. Сейчас мы не общаемся. Я делаю вид, что его не знаю, если проходим в одном коридоре. И он меня тоже игнорирует.
— И что с ним теперь?
— Его прессуют. Не физически: на открытые побои никто не решится — все-таки формальное покровительство рода. Но морально, психологически, в бытовом плане… Постоянно. Насмешки, обидные прозвища, мелкие, но едкие пакости. Его игнорируют на групповых занятиях, с ним не хотят работать в парах, его записи «случайно» теряют. Он остался один. Совсем, абсолютно один.
Я слушал, и внутри, в самой глубине, где еще теплилась старая, невысказанная обида деревенского мальчишки, которого годами травили и били, что-то холодно щелкнуло.
Да, это было возмездие. Почти идеальное и произошедшее вообще без моего участия. Тот, кто годами топтал других, считая себя вправе, теперь оказался на самом дне, затоптанный теми, кого он, наверное, втайне всегда считал себе ровней, к кому стремился.
В этом крылась жестокая ирония. И чувство свершившегося возмездия было бы невероятно приятным, но было одно «но».
Я мысленно поставил рядом образ нынешнего Феди и понял: он уже не враг. Он — ничто. Пустое место. Жалкое, сломленное существо, которое даже ненавидеть уже не получалось. Тратить на него эмоции, даже негативные, даже эту мимолетную сладость торжества — это признать, что он все еще что-то для меня значит. Что все еще занимает место в моей голове. А он не стоил этого.