Гриша присвистнул.
— Я правильно тебя понял? Ты хочешь устроить гражданскую войну внутри банды, используя наемных бойцов с подполья? При этом остаться в живых и не быть растерзанным всеми сторонами, а потом еще и поиметь с побежденных их контакты и связи, рискуя начать войну уже с бандами Морозовска?
— Грубо говоря, да, — пожал я плечами. — Но если все грамотно подготовить, то гражданская война, как ты выразился, превратится в точечную, стремительную зачистку. Я получу уважение и подтверждение своих амбиций у бойцов, а Червин получит обратно безраздельный контроль над бандой и ее финансами, очищенными от паразитов.
— И он, как полновластный хозяин, — продолжил мысль Гриша, — сможет без проблем организовать тебе поездку в Морозовск, заплатив вступительный взнос. На тот самый конкурс по имперскому гранту. Который состоится следующим летом.
Цепочка замкнулась. От личных достижений и репутации — к созданию личной, преданной силы. От личной силы — к решению ключевой проблемы Червина и очищению банды. От очищения банды и восстановления контроля Червина — к неограниченным ресурсам для финального рывка: пилюлям для прорыва перед конкурсом и хорошо подготовленному шансу попасть в Вязьму.
И все это — под знаменем большой, почти мифической цели, которая могла стать тем самым крючком для тех, кому уже не хватало простых денег и чьи амбиции упирались в потолок подполья.
План был безумным, рискованным, состоящим из десятков подвижных, хрупких частей, где любая ошибка вела к гибели. Но он был. Из безнадежного тупика бандитских склок и неясного будущего появился путь.
И сначала нужно было сделать первый, конкретный шаг. Первое задание от Червина.
В голове вдруг вспыхнула мысль. Ведь первым, главным и железным правилом с той ночи в Берлоге, с последних слов Звездного, с его предупреждения, врезавшегося в память, была скрытность.
Прятаться. Не светиться. Не давать врагам Пламеневых и Ясеневых, тем, кто стер с лица земли два великих рода, ни малейшего шанса учуять последнюю слабую искру.
Я уже стал сыном главы банды. Но это все еще был теневой мир, на который сильным мира сего было по большому счету наплевать. А если я начну и дальше развивать те идеи, что сейчас предлагал напарнику, рано или поздно привлеку, мягко говоря, нежелательное внимание.
Кто-то узнает во мне того парня, что повел отряд мундиров к Звездному, а в итоге убил одного из старших офицеров Топтыгиных; кто-то, знакомый с тем, кто такие Практики, посмотрит на меня и сделает выводы; кто-то, не дай бог, почувствует во мне искру Духовного Пламени.
Это был прямой путь на виселицу, и не только для меня, но и для Пудова, Червина, Фаи, тети Кати, дяди Севы и всех, с кем контактировал больше пары раз.
Я сжал кулаки, ощущая ровный, мощный поток Крови, и готовую к взрывному высвобождению силу Плоти Духа. Три месяца. Всего три месяца прошло с тех пор, как я, съев сердце и мозг волчицы, добрался до одиннадцатой позиции второй главы. А сейчас уже был на начальной стадии Плоти. Скорость роста была ошеломляющей. Безумной. Неестественной. Такой, о которой даже Фая с ее редкими ажурными Венами и покровительством рода могла только мечтать.
И все это благодаря пилюлям. Благодаря концентрированному Духу, который мое тело Практика могло переваривать как топливо. Благодаря Червину и его деньгам.
Без этого… Без пилюль за эти месяцы я бы в лучшем случае добрался до поздней стадии Крови, и то не факт. Путь даже не до недоступного для меня сейчас из-за неполноты руководства Тела Духа, а хотя бы до самой последней страницы книжечки — шестнадцатой позиции четвертой главы, занял бы годы.
Без стимуляторов, стоило признать, прогресс Духовных Практиков был несравнимо медленнее, чем у Духовных Магов.
Страх быть найденным, выслеженным и уничтоженным был реальным. Физически осязаемым, холодным комком внизу живота.
Но страх застрять в вечной подготовке, в вечном ожидании идеального момента, пока тело копит силу по капле, год за годом, пока время уходит, а враги становятся только сильнее — этот страх был острее. Это было гложущее, тошнотворное чувство бессилия, знакомое с детства.
Я ведь не просто хотел выжить, отсидеться в норке. И даже не просто отомстить.
— Род, — произнес тихо вслух, и слово прозвучало в тишине комнаты странно, чуждо, как будто его произнес кто-то другой.
Род — это не один человек, каким бы сильным он ни был. Это имя. Это традиция. Это сила, помноженная на лояльность и время. Это люди, которые держатся вместе, потому что они одно целое.