Восстановить Пламеневых… Ясеневых… Это невозможно в одиночку. Даже если я однажды стану сильнее самого Звездного, сильнее любого из его врагов, что буду делать один? Я буду просто метеором, который пронесется и сгорит, никого не осветив и ничего не оставив после себя.
Мне нужны были союзники. Не наемники, не временные попутчики. Структура. Фундамент, на котором можно что-то построить.
И этот фундамент нужно было закладывать уже сейчас. Потому что чем раньше, тем лучше.
Тихая, осторожная жизнь в тени, в вечном страхе, вела в один конец. В тупик. Медленный рост, постоянный страх перед тенями, вечное одиночество. И при этом никакой, абсолютно никакой гарантии, что тебя все равно не найдут по какой-нибудь случайности. Скрытность была иллюзией контроля.
Шумная, опасная, открытая жизнь на виду, в центре событий, вела к той же самой смертельной угрозе, но давала инструменты для борьбы с ней. Скорость. Ресурсы. Союзников.
Возможность однажды, в отдаленном будущем не прятаться не потому, что тебя не нашли, а потому, что за твоей спиной будет стоять твоя собственная, выкованная сила, твои люди, и попытка тронуть тебя будет стоить слишком дорого.
Выбор, по сути, был между медленной, почти гарантированной смертью от бездействия и упущенных возможностей и быстрой, рискованной, но реальной возможностью не просто выжить, а отстроить все заново. С новым именем, новой силой, новой семьей.
Мое дыхание, сбившееся на мгновение, выровнялось, стало глубоким и спокойным, как перед прыжком в глубокую воду. Решение было принято.
— Все правильно, — сказал я, уже глядя прямо на Пудова, — другого пути нет.
Его умное, уставшее лицо выражало непонимание: он не слышал моих мыслей, только итог.
— Гриша, — продолжил я, и в голосе неожиданно появилась та самая командирская нота, что слышал у Звездного, — твоя задача — найти бой. Самый сложный, самый зрелищный, какой только сможешь. Не для денег. Для зрелища. Для слухов. Чтобы о нем говорили на всех углах, во всех трактирах.
Он медленно кивнул, обдумывая, его пальцы постукивали по коленке.
— А ты? — спросил напарник прямо. — Пока я ищу цирк, ты что делать будешь? Опять в квартире сидеть?
— А я иду к Червину.
Трактир «Косолапый Мишка» в предрассветные часы был пуст и тих. Скудный серый свет, пробивавшийся сквозь замерзшие окошки, выхватывал из полумрака грубые столы, скамьи, опрокинутые на них табуретки.
Я прошел за стойку, нашел потайной механизм, открывающий путь к кабинету Червина. Прошел по короткому коридору, постучал в дверь.
— Входи, — раздался из-за двери голос Червина. Приглушенный, но узнаваемый, без всякого вопроса, кто там.
Толкнул тяжелую дверь — она поддалась без скрипа. В центре комнаты сейчас стоял широкий грубый топчан, на котором полулежал Червин. Он был в простой холщовой рубахе свободного покроя, закатанной до плеча на отсутствующей руке. Его правая рука заканчивалась плотно затянутой, покрытой шрамами культей — чуть выше отсутствующего локтя. Над ней, стоя на коленях на краю топчана, склонилась девушка.
Ей было лет двадцать. Темные, почти черные волосы, собранные в тугой, практичный узел на затылке, простое серое платье, без украшений. Лицо сосредоточенное, брови слегка сдвинуты к переносице.
Она с силой, но очень аккуратно, как знающий свое дело мастер, разминала и растирала пальцами напряженные мышцы вокруг культи. Червин не повернул головы, лишь приоткрыл один глаз, посмотрев на меня.
— А, это ты. Зоя, знакомься. Это тот самый Саша, о котором я говорил.
Девушка мгновенно оторвала взгляд от работы, подняла голову, и ее лицо преобразилось. Сосредоточенность и легкая усталость сменились живым, почти детским интересом, а в уголках карих глаз собрались лучики смешинок.
— Ой, правда? — ее голос был звонким, теплым. — Наконец-то во плоти! Я уже думала, папаша все придумывает, что такого молодца нашел, что и драться может, и голову на плечах имеет. Очень приятно, Саша. Я Зоя.
Она кивнула мне коротко, но руки не остановились, продолжая плавно, с нажимом прорабатывать узлы мышц на плече Червина. Тот слегка поморщился, губы дернулись, но не от боли — скорее от привычного, глухого дискомфорта, который наверняка всегда ощущался там, где когда-то была рука.
— Дочь, — коротко, чуть хрипло пояснил Червин, как будто сообщал о погоде или о наличии стула в комнате. — Настоящая, кровная. От первой жены, которая, слава богам, сейчас далеко. Духа Зоя не чувствует, так что сидит тут, бумажки мне перебирать помогает да от боли в культе отвлекает.