Он произнес это название — Стеклянный Глаз — с холодным отчуждением.
— Де-юре, по нашему договору, Стеклянный Глаз присоединился к Червонной Руке и как бы растворился в ней. Де-факто… — Червин покачал головой, и в этом движении была усталая горечь. — Де-факто они пришли со своими людьми, своими связями, своими правилами и своими счетами. И создали внутри моей же банды свою крепкую, сплоченную ячейку. Верную только Ратникову. И начали медленный, тихий, но неумолимый захват. С каждым месяцем их влияние росло. А мое, соответственно, таяло.
Он посмотрел на свой пустой, аккуратно закатанный рукав, и в его взгляде на мгновение мелькнула ярость. Ярость не столько к врагам, сколько к собственной немощи. Но он мгновенно подавил ее, и лицо снова стало непроницаемой маской.
— Благо поздняя стадия Духовного Сердца не дала мне стать полным ничтожеством, разменной монетой. Я еще мог показать клыки, когда было нужно. Но в таких играх, Александр, грубая сила не единственный, и часто не главный аргумент. Ум, связи, деньги, контроль над ситуацией — вот что решает. И сейчас у банды, по сути, два центра силы. Два лидера: я и мой милый, амбициозный племянничек. У нас примерно равное влияние, равный доступ к ресурсам, равные возможности. Хрупкое равновесие.
Теперь его взгляд снова стал острым, сфокусированным исключительно на мне.
— И если я, старый калека Червин, просто возьму из общей казны, которая контролируется совместно, крупную сумму на закупку целой партии запрещенных пилюль… для какого-то новичка, пусть даже многообещающего бойца, то сторона Ратникова получит не просто финансовое преимущество. Они получат идеальный козырь. Они поднимут невероятный шум на общем сходе, обвинят меня в растрате общих средств на сомнительные дела, в слабоумии, в том, что я, старый дурак, трачу деньги на какую-то темную лошадку. И это, поверь, снизит мой авторитет среди нейтральных и колеблющихся еще сильнее, чем потеря руки. — Он сделал паузу и продолжил: — А в нашей игре, Александр, авторитет, уважение, репутация — единственное, что держит тебя на плаву, когда физической силы или формального статуса уже не хватает. Они не просто получат больше денег или пилюль. Они получат рычаг, чтобы окончательно оттеснить в тень, в почетную отставку. И тогда ни о каких пилюлях для тебя, ни о какой помощи в получении гранта, ни о какой защите в этом городе речи уже не будет. Потому что банду и все ее ресурсы, все ее каналы, буду контролировать уже не я. А Олег Ратников. А ему мой долг Федору Семеновичу до лампочки. Ты для него будешь в лучшем случае никем. В худшем — обузой, которую нужно быстро и тихо утилизировать. Понял теперь масштаб проблемы?
Я слушал, и картина, которая до этого была простой — есть главарь, он дает приказ, подчиненные выполняют, — рассыпалась на десятки мелких, хитро сплетенных между собой нитей.
Власть в подпольном мире, оказывается, была шатким, постоянно колеблющимся балансом, где каждый шаг нужно было просчитывать на несколько ходов вперед. И даже сила Духовного Сердца здесь ничего не гарантировала.
Это был урок куда более сложный, чем любой бой. В бою враг очевиден: его силу можно измерить, слабость вычислить, намерение прочитать в движениях. Здесь враг мог улыбаться тебе в лицо, называться союзником, делить трапезу и при этом медленно, методично подпиливать сук, на котором ты сидишь.
И мне надо это принять. Пилюли были нужны — это основа моего роста. Грант и путь в Вязьму были нужны — это конечная цель.
Значит, нужно найти способ который устроил бы всех.
— Нужна не просто тайная передача из-под полы, — задумчиво произнес я. — Нужно, чтобы вся банда не увидела в этом пустую, бессмысленную растрату. Чтобы это выглядело… логично. Или хотя бы не очевидно убыточно.
Червин наблюдал за мной, и в его каменно-неподвижном взгляде мелькнул быстрый, почти неуловимый проблеск живого интереса. Он видел, что я не упираюсь, не требую невозможного, не пытаюсь давить на жалость или на долг перед Федором Семеновичем. И кажется, это ему нравилось.