Я взял первую попавшуюся дубинку — среднюю по длине, чуть больше полуметра, из темного плотного дерева, возможно дуба. Она была обтянута для лучшего хвата грубой, потертой кожей, с широким ремнем для ношения через плечо.
Взвесил ее на ладони, потом сделал несколько пробных, коротких взмахов, прикидывая баланс. Оружие было сбалансированным, привычным для умелой руки. Ударной части, утолщенной и окованной медным обручем, хватило бы, чтобы раскроить череп обычному человеку с одного удара.
Но для меня она была легкой. Слишком легкой. Как игрушка. Я почувствовал это сразу, интуитивно — инерция была ничтожной, отдача при воображаемом ударе во что-то твердое почти нулевой.
Положил ее обратно на полку с легким, почти неслышным стуком. Взял другую — короче, массивнее, с вбитыми в ударную часть ржавыми гвоздями, торчащими во все стороны. Потом третью — длинную, с толстыми стальными кольцами, намертво врезанными в дерево по всей длине.
Каждая казалась чуть тяжелее предыдущей, но для меня, достигшего Плоти Духа, разница была мизерной, почти неощутимой. Все они оставались в рамках того, что обычный, пусть и довольно сильный мужчина, даже без какого-либо Духа, мог бы комфортно использовать в бою, не уставая за несколько минут.
Они не подходили под принцип, который я начал для себя выводить: один удар — одна победа. Одно движение — максимальный эффект.
— Есть что-нибудь… потяжелее? — спросил я, откладывая очередную дубинку, уже со свинцовыми вставками. — Эти… не чувствуются в руке.
Кладовщик посмотрел на меня поверх очков, которые снова водрузил на нос.
— Тяжелее? Да ты чего, куда тяжелее-то? Брать тяжелее — баланс теряется, махать неудобно, рука устанет после пары взмахов. Оно ж не для того, чтобы горы крушить, а чтобы по башке или по хребту стукнуть. — Он помолчал, обдумывая, потом, будто в шутку или от безысходности, махнул рукой в сторону кучи старого, видимо списанного инвентаря в темном углу. — Намного тяжелее будет разве что топор-колун или кузнечный молот.
Топор-колун.
Слова застряли в голове не как шутка, а как щелчок, вызвавший мгновенную, почти осязаемую картинку. Простой, грубый инструмент. Массивная стальная головка на длинном, прочном, лишенном изысков топорище. Вес, сосредоточенный в лезвии. Разрушительная сила, зависящая не от скорости взмаха или техники, а от чистой мощи того, кто его держит.
Мне это неожиданно очень понравилось. Почему-то казалось, что это отлично перекликается с сутью пути Практика, не предполагавшего сложных техник и изящества Магов, а сосредоточенного на колоссальной грубой мощи.
Почему бы не дополнить эту мощь орудием, которое будет ее продолжением?
— Понятно. Спасибо за совет.
Я кивнул кладовщику, больше не задерживаясь, и вышел из душной комнаты обратно в холодный простор склада.
Городской рынок в этот час только просыпался, отряхиваясь от ночного инея. Торговцы, закутанные в тулупы, с красными от холода лицами, раскатывали свои лотки, выкладывали товар — замороженную рыбу, мясо, кожи, грубую посуду, — кричали друг другу через пустые еще ряды.
Я нашел нужную лавку не сразу, петляя между рядами, пока не увидел сарайчик с вывеской, изображающей скрещенные молот и клещи. Внутри было темно и тесно, завалено железным хламом — старыми пилами, ломами, цепами — и новыми, блестящими изделиями. Хозяин, толстый, бородатый мужик с обожженными, похожими на ветчину руками, лениво жевал корочку хлеба, сидя на опрокинутой бочке.
— Колун нужен. Самый тяжелый, что есть.
Он покосился на меня оценивающе, медленно прожевал, проглотил, потом слез с бочки, кряхтя, и прошел вглубь лавки, за груду старых колес. Вернулся, волоча по земле два топора.
— Вот. Этот — четыре кило, рукоять — ясень, баланс хороший, лезвие закалено, не сломается. А этот… — он с заметным усилием поднял второй топор, взяв его за середину топорища, — шесть с хвостиком. Головка — цельный кованый кусок стали, топорище — дуб, пропитанный маслом и смолой. Для рубки мерзлой древесины, для толстых, сучковатых поленьев. Только сил нужно, парень. И сноровки, а то себе ногу отрубишь.
— Дайте.
Я взял второй колун из его рук. Тяжесть была ощутимой, серьезной, приятной. Топорище, обтесанное грубо, без полировки, легло в ладонь надежно, как будто было продолжением кости.
Я взмахнул им одной рукой: инерция почувствовалась сразу — приятная, мощная тяга, требующая включить в движение плечо и корпус. А если взять двумя руками, сделав полный замах от плеча, то удар обещал быть сокрушительным, неостановимым ничем.