Шесть килограммов металла на конце метрового рычага, разогнанные взрывной силой Плоти Духа… Да, это было именно то, что нужно. Это не оружие для фехтования. Это таран.
— Сколько?
Кузнец назвал цену, заломив, видимо, на всякий случай. Я не стал торговаться, просто отсчитал деньги из той пачки, что оставил Червин на бытовые нужды. Видимо, опешив от такой щедрости, он выдал мне бесплатно кожаный чехол с ремнями, в который топор можно было вставить и повесить куда-нибудь.
Положил колун на плечо, почувствовав, как его вес уверенно, но не обременительно давит на мышцы. Теперь это было мое оружие. Мой выбор.
Остаток короткого зимнего дня я снова провел с Алым на плацу постоялого двора. Конь встретил меня уже без явной враждебности, только настороженным, коротким фырканьем и прижатыми ушами.
Я оседлал его, проехал несколько кругов по утоптанному снегу, отрабатывая плавные повороты и резкие остановки — то, что у меня получалось хуже всего. Колун, притороченный к седлу, глухо, мерно стучал топорищем по кожаной обивке при каждом шаге коня.
Алый сначала нервничал от этого непривычного, ритмичного звука, несколько раз пытался шарахнуться в сторону, но быстро успокоился, поняв, что угрозы нет.
К вечеру, когда тени стали длинными и синими, я уже мог управлять им достаточно уверенно, чтобы не думать о каждом движении, а просто чувствовать его. Усталость в мышцах ног и спины чувствовалась, но она была доброй, рабочей, знакомой — такой, после которой тело становится только крепче.
Когда солнце окончательно скрылось за островерхими крышами складов, на плац, шаркая по снегу, пришел Гриша. Лицо сияло деловым азартом и легким возбуждением. Я спешился, снял колун, отвел Алого в стойло.
— Ну что, готов? Народу должно собраться — тьма! Все хотят посмотреть на сына Червина в деле. Ставки зашкаливают. А это что у тебя новенькое? — Он указал подбородком на торчащий из-за моего плеча топор в чехле.
— Оружие. Дубинка не подошла.
Я снял колун с плеча и продемонстрировал.
— Оружие… — Напарник присвистнул, подойдя ближе и внимательно оглядев массивную стальную головку, которую я высвободил, чтобы показать. — Ну ты даешь. Колун! С таким и медведя, ей-богу, завалить недолго, не то что человека. Ладно, — он выдохнул, потирая руки от холода, — твой противник ждать не будет. Пойдем, пока все не разошлись от мороза.
Мы вышли с постоялого двора на темную, уже безлюдную улицу, быстро заскочили на квартиру Червина, где я оставил топор, и пошли к месту проведения боя.
Вот только пустырь за домами, где, по словам Пудова, должны были проводить бой, оказался пустым и безмолвным. Только грязный, утоптанный снег, черные пятна замерзшей грязи, да несколько разбитых бочек, торчащих из сугробов.
Однако у прохода к пустырю, под облупленной стеной, стоял одинокий парень в коротком тулупе, прятавший руки в карманы и мелко, часто переминавшийся с ноги на ногу. Увидев нас, он, как по команде, резко выпрямился.
— Вы туда?
— Туда, — отозвался Пудов, остановившись в двух шагах, и в его голосе, поверх обычной деловитости, прозвучала профессиональная настороженность.
— Место сменили. Тут, видишь ли, внимательные граждане нашлись, стражу навели. Рисковать не стали. Идите по адресу: Перекопская улица, дом восемнадцать — здание старой целлюлозной фабрики. Спросите у ворот.
Парень выпалил это скороговоркой, даже не глядя нам в глаза, и тут же отступил обратно к стене. Пудов посмотрел на меня, и его лицо, обычно подвижное и выразительное, стало вдруг непроницаемым, каменным.
— Как-то это странно, — сказал я, не столько спрашивая, сколько констатируя вслух то, что было очевидно. — Смена места в последний момент, через посыльного.
— Признак серьезного, осторожного подхода? — парировал Гриша, но в его словах не было ни капли уверенности. — Целлюлозная фабрика на Перекопской… Это далеко, на самом отшибе. Идеальное место, чтобы шуметь и не привлекать внимания. Могли и правда перенести из соображений безопасности.
— Пойдем. В любом случае посмотрим, что там и как.
Мы шли молча, быстро, наши шаги гулко отдавались в пустынных, неосвещенных вечерних улицах рабочей окраины. Перекопская оказалась типичной промзональной слободкой. Высокие, мрачные кирпичные корпуса складов стояли темными безглазыми громадами по обеим сторонам немощеной, ухабистой дороги.
Дом восемнадцать — длинное, одноэтажное, казарменного вида здание из силикатного кирпича с рядами выбитых, заколоченных досками окон. У огромных, покосившихся ворот, заваленных грязным снегом и льдом, уже толпилось человек двадцать-тридцать. Все мужчины, одетые в теплое тряпье — тулупы, бекеши, стеганые куртки, — без всяких изысков. При нашем приближении приглушенные разговоры резко стихли, и все повернули головы в нашу сторону. Наступила тяжелая тишина.