Мне захотелось расцеловать смотрителя кладбища, который чистил дорожки между могилами даже в такой холод и после снегопада.
— Черт, убежали, — прозвуал голос старшего, уже ближе. — Наверное, через заднюю ограду перемахнули. Ловкий сукин сын, с мужиком на плече так прыгать.
— Дальше искать? Свежие следы могут быть у ограды, поймем, в каком направлении побежали.
— Не стоит. Уже, поди, далеко ушли, да и район там трущобный, лабиринт. К тому же это кладбище. Ночью тут… сами знаете. Нехорошо. Доложим, что скрылись в неизвестном направлении.
Шаги стали удаляться. Издалека раздался скрежет калитки. Судя по всему, за то, что сорвали замок, стражники отвечать не собирались. Потом наступила тишина, нарушаемая только завыванием порывистого ветра в ветвях голых лип да редким скрипом дерева где-то в глубине кладбища.
Я выждал еще минуту, считая удары собственного сердца, слушая каждый шорох. Ничего. Только мое ровное, теперь уже замедленное дыхание и прерывистое, сопящее дыхание Гриши. Тогда я медленно убрал ладонь с его рта и откатился в сторону, вставая на колени в тесной яме.
— Ушли, — сказал тихо, упираясь руками в колени.
Напарник не ответил сразу. Он лежал на боку, скрючившись, обхватив левое предплечье прямо выше запястья правой рукой. Его лицо в лунном свете, падавшем сверху, было искажено гримасой боли, губы поджаты, глаза закрыты.
— О-о-ох, мать родная… — он застонал уже в полный, пусть и сдавленный голос, не открывая глаз. — Рука… кажется, сломана. Кость. Когда падали… ее зажало между твоей спиной и чем-то твердым.
— Лучше перелом, чем арест, — сказал я, недовольно поморщившись от его стонов. — Молчи и двигайся. Нужно выбираться отсюда, пока они не решили вернуться с подкреплением.
Я протянул ему руку. Он ухватился за нее своей целой, и я поставил его на ноги, подтянув. Он пошатнулся, зашипел сквозь зубы, видимо, от резкой боли, но удержался, упираясь здоровой рукой в земляную стену.
Я сначала вылез сам, потом помог ему, подтягивая за пояс, и выбравшись из могилы, мы отряхнули с одежды комья мерзлой земли и снега. Он стоял согнувшись, прижимая поврежденную руку к животу.
— Куда теперь? — спросил Гриша, все еще кряхтя.
Его голос был слабым, взгляд расфокусированным. В таком состоянии он явно мало на что способен.
— В больницу. Но сначала за одеждой. Я не могу идти по городу вот так — полуголый и весь в грязи.
Мы пошли, пробираясь через кладбище к выбитой стражниками ограде. Гришка шел, прижимая сломанную руку к груди, и на каждом неловком шагу вздрагивал и тихо стонал. Я слушал его тихие, сдавленные стоны и жалобы и чувствовал нарастающее раздражение. Он выжил. Руку вылечат — срастется. Все могло быть гораздо хуже — и для него, и для меня. Ну вот чего он продолжает хныкать?
В квартире Червина я быстро переоделся в нормальные штаны из грубой шерсти, теплые носки, сапоги и бекеш. Взял из шкафа еще один старый, но плотный тулуп для Пудова — его собственная куртка была тонкой и вся в грязи и глине. Он с трудом, морщась от боли, надел тулуп на здоровую руку, а я помог накинуть на поврежденную, застегнул несколько верхних пуговиц, чтобы держалось.
Городская больница — длинное, мрачное кирпичное здание с тускло светящимися желтыми окнами — встретила нас резким запахом карболки и спирта. В приемном покое, за высоким деревянным столиком, под лампой с зеленым абажуром сидела сонная сестра средних лет в белом, уже застиранном халате. Она подняла на нас усталые, покрасневшие глаза.
— Упал с лестницы, — сказал я первым, шагнув вперед и не дав все еще немного дезориентированному Грише раскрыть рот. — Кажется, перелом.
Сестра вздохнула, как будто такие случаи были каждую ночь, и положила перо, которым что-то писала в толстой, потрепанной книге.
— Садитесь. Документы есть?
— Не с собой, — сказал Гриша, наконец собравшись, опускаясь на жесткую скамью у стены. Его лицо было серым от усталости и боли. — Но записать данные могу. И адрес.
Пока он диктовал, а сестра не спеша, разборчиво писала в книгу, я достал из внутреннего кармана несколько рублей и положил на стойку рядом с книгой.
— Чтобы быстрее. И чтобы хорошо посмотрели, все сделали как надо.
Сестра бегло взглянула на деньги не меняя выражения, кивнула и позвала санитара, дремавшего на стуле в углу.
— Вась, подь сюда. Парня на прием к Сергеичу, потом на рентген, если скажет.
Санитар — мужик в помятом халате — лениво поднялся и подошел.
Гриша посмотрел на меня. В его глазах была смесь боли, растерянности и немой благодарности. Он пытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса.