Ее движения, ее стремительные, неожиданные атаки, ее слабые места, которые нужно было находить и бить без раздумий, отпечатались в памяти невероятно четко и ярко. Я представил ее перед собой, этого безликого, неумолимого противника, и принял низкую, готовую к движению стойку.
Сделал короткий шаг вперед и нанес первый удар — не сверху вниз, как дрова рубят, а сбоку, по диагонали снизу вверх, представляя, что бью по руке, пытающейся нанести удар. Колун прошелестел в воздухе с низким, угрожающим гулом. Инерция потянула меня за собой, но мышцы спины, плеча и живота, закаленные Плотью Духа, погасили рывок, остановили движение четко, без лишнего размаха, оставив меня в устойчивом положении.
Потом второй удар. С другой стороны, зеркально, но в обратную сторону, сверху вниз. Потом короткий, резкий тычок обухом вперед, как толчок в грудь или лицо, чтобы отодвинуть, создать дистанцию.
Я не пытался делать сложные связки или финты. Просто привыкал. Привыкал к весу, к балансу, к тому, как оружие ведет себя в руке при разных движениях — рубящем, тычковом, блокирующем.
Особое внимание уделял хвату одной рукой. Вторая была свободна — для блоков предплечьем, для внезапных захватов, для баланса. А в нужный момент можно было схватить топор и двумя руками, вложив в замах всю массу без остатка. Я следил, чтобы кисть не дрожала, чтобы пальцы не меняли положение на рукояти.
Правильно это или нет — я не знал. Не с кем было свериться, не у кого спросить. Но чувствовал, как с каждым взмахом, с каждым отправленным в воображаемого противника ударом связь между мной и этим куском закаленного железа становится крепче, интуитивнее.
Он переставал быть просто вещью, посторонним предметом. Он становился продолжением руки — тяжелым, неуклюжим, но своим. Инструментом, который в критический момент должен сработать без малейшего шанса сбоя.
Я тренировался до тех пор, пока дыхание не стало глубоким и ровным, как в бою, а по спине, несмотря на пронизывающий мороз, не пробежала легкая, горячая испарина, и мышцы не наполнились живым, пульсирующим теплом от циркуляции Крови Духа.
Потом, резко остановившись на середине движения, я прервался. Быстро замялся, вернулся в комнату, поставил колун обратно в угол и на этот раз заснул почти мгновенно, как только голова коснулась жесткой, набитой соломой подушки. Сознание погрузилось в черную, беззвучную пустоту.
Подъем был резким и без поблажек: в дверь комнаты с силой постучались, выхватывая меня из глубокого сна. Собрались быстро, позавтракали яйцами и хлебом, приготовленными хозяином лично, запивая горячим, горьким трактирным отваром из большого жестяного котла.
Лошадей заседлали и вывели, всадники вскочили в седла, пешие закинули рюкзаки на плечи.
Этот день был другим. Дорога шла по более открытой, холмистой местности, ветер, хоть и слабый, дул в лицо, сметая с дороги снежную пыль и бросая ее в глаза.
Однако мы шли даже быстрее, чем накануне, почти не сбавляя темпа даже на подъемах. Редкие, краткие привалы — только чтобы напоить лошадей водой и напиться самим. И одна-единственная долгая остановка на обед.
Разговоров по-прежнему было минимум. Люди берегли силы и дыхание для движения. К полудню мы миновали очередной замерзший, запорошенный снегом ручей и повернули на более узкую, но все еще наезженную санями дорогу, ведущую в сторону сплошной полосы высокого темного леса на горизонте.
К вечеру, когда силы уже начали кончаться даже у крепких бойцов, шаг замедлился, а лошади шли, опустив головы и тяжело сопя, за последним поворотом показался огонь.
«Лесной Приют» оказался не просто постоялым двором, а целым укрепленным хутором на опушке темного, угрюмого елового бора. Его окружал частокол из заостренных, черных от смолы бревен высотой в три человеческих роста, по углам стояли смотровые вышки с тлеющими в железных корзинах жаровнями, от которых валил густой дым.
Охраны здесь было видно куда больше, чем в пристенном постоялом дворе Таранска — человек двадцать. Правда, из них далеко не все были на Венах, а среди таких не было никого выше средней стадии. Однако цена за ночлег, как я позже услышал от Григория, здесь еще выше, чем в «Придорожной». Безопасность так близко к лесу, где ночью могли рыскать Звери, стоила очень дорого.
Внутри частокола было довольно тесно и шумно: несколько длинных, низких бревенчатых бараков, большая конюшня, дымящая кузница в углу. Отдельных комнат, как в Таранске, не оказалось.
Марк снял для нашего отряда один из свободных бараков — просто большое, благо хорошо протопленное помещение с двумя рядами двухъярусных нар, грубой печкой-буржуйкой в центре и парой неструганых столов у стен. Окон не было, чтобы не выпускать тепло.