Я кивнул, стараясь не морщиться от запаха дешевого табака и перегара, и высвободил руку.
— Не за что. Защищали общее дело. Ваш двор — наша ночевка. Все по-честному.
Хозяин еще раз энергично кивнул и, что-то бормоча про «боевых ребят», пошел распоряжаться по поводу срочного ремонта, крича на своих людей. Мы остались с Марком вдвоем. Он не смотрел на меня. Смотрел в ту самую темноту леса, откуда пришли и куда ушли волки, его профиль был резок и неподвижен.
— Горячий, — произнес он тихо, так тихо, что слова едва долетели до меня сквозь гомон работающих людей и лязг инструментов. — Безбашенный. И до чертиков неразумный.
Я молчал, давая ему выговориться, зная, что это нужно и ему, и мне.
— Сперва вниз прыгаешь — один против целой стаи, будто ты не человек, а берсерк какой. Потом, в пылу, последнее оружие кидаешь, оставляешь себя беззащитным. Удачей одной слепой от смерти отделался. А если бы не повезло? Если бы один из тех, что остались в стороне, дорогу тебе перерезал, пока ты с двумя другими возился? Или если бы через тот пролом два Зверя полезло, а ты без оружия? — Он наконец повернул ко мне голову. Его глаза в отблесках огня казались узкими, холодными щелочками. — Ты — сын Червина. На тебя смотрят. Не только наши, но и его люди, — Марк едва заметно, только движением век, указал в сторону дальнего барака, где расположились люди Ратникова, не ставшие принимать участие в починке стены. — Если ты сгинешь в первой же глупой, ненужной стычке из-за бравады и удали, что я скажу главе? Что его надежда, его ставка, его наследник полез на рожон из-за волчьей стаи у какого-то придорожного притона? Что я позволил тебе это?
Он выдохнул, и в его долгом выдохе звучала усталость не от боя, а от груза ответственности, от необходимости думать на шаги вперед в этой сложной игре.
— Авторитет, настоящий, не завоюешь одной удалью. Его завоевывают умом. Расчетом. Умением держать себя в руках, когда другие теряют голову. А не бросаться в драку, как пьяный мастеровой, которому показалось, что его задели.
Я выслушал все. Каждое слово. Потом спросил так же тихо, чтобы наши голоса не унеслись дальше этого угла:
— А если бы я не прыгнул? Если бы стоял тут, на стене, и тыкал пикой, как все остальные, стараясь не выделяться? Смог бы я завоевать их расположение, настоящее уважение, веру в меня? Не в сына Червина. В меня самого. В Александра. Если бы я вел себя тише воды, ниже травы, слушался во всем старших и ничем не выделялся, кроме имени?
Марк нахмурился, его морщины вокруг глаз стали еще глубже.
— Конечно смог бы. Со временем. Силу свою покажешь в нужный, правильный момент на основном задании, голову проявишь в планировании…
— Когда? — перебил я его, и мой голос прозвучал резче, суше, чем планировал. — Через год? Через три? Если даже я это понял, то ты не можешь не знать и не понимать. Власть в банде, влияние, люди — все это утекает к Ратникову. Капля за каплей. Через год, максимум два, отец останется пустой ширмой, если вообще останется в живых. А значит, у меня нет года. Мне нужно, чтобы на меня смотрели уже сейчас. Не как на пай-мальчика, которого папаша выдвинул потешить самолюбие. А как на того, кто не боится прыгнуть вниз, когда другие дрожат на стене. Кто может принять жесткое, даже безумное решение и взять на себя весь риск и всю вину. Да, это было безрассудно. Да, я мог погибнуть. Но это сработало. И теперь те, кто были с Ратниковым, смотрят на меня и думают, а не просто игнорируют. А те, кто с нами — они не просто исполняют приказ или надеются на кровь Червина. Они начинают верить, что за мной тоже можно идти.
Марк смотрел на меня еще несколько секунд. Потом медленно, тяжело, будто сбрасывая с плеч невидимую ношу, вздохнул, и напряжение в его широких, привыкших к нагрузке плечах спало, стало обычной усталостью.
— Ладно, — сказал он, и в голосе уже не было жесткого упрека или скрытой угрозы. — Твоя правда в главном. Ждать, высиживать, притираться — некогда. Ставки слишком высоки, а время утекает. Но в следующий раз, прежде чем на такое безрассудство, на такой чистый риск пускаться — посоветуйся. Хотя бы для виду. Чтобы я знал, куда прыгать тебя вытаскивать, если что. Или кого хоронить и какую историю сочинять для твоего отца.
— Постараюсь, — ответил я, ощущая, как холодный воздух щиплет губы. — Но учти: волки или кто там еще встанет на пути не станут ждать, когда я прибегу к тебе советоваться. И ждать моего решения тоже не будут.