Иней в ране на плече испарился. Не растаял, оставив влагу. Он просто исчез, будто его стерли. Та же участь постигла холодящий порез на бедре.
И главное — страшная дыра в боку. Острая, парализующая стужа, сидевшая там клубком, рассосалась в мгновение ока. Боль и чудовищная скованность ушли, оставив после себя лишь обычную боль от резаной раны и странную легкость.
Но на этом эффект не закончился.
Пламя, пробежав по телу и вычистив весь чужеродный холод, коснулось чего-то еще. Глубинных, дремлющих залежей. Я понял сразу, интуитивно: это была энергия пилюль Зверя.
Всех тех десятков, что я проглотил за чуть больше месяца тренировок в квартире Червина. И ведь был уверен, что использовал их полностью, что мое тело, как губка, впитало каждую каплю. Но оно, оказывается, не было идеальным сосудом.
Небольшая часть от каждой пилюли — может, одна десятая или около того — не была усвоена до конца. Она осела. Застряла. Вклеилась в плоть, въелась в кости, затаилась в самых потаенных уголках организма. Неиспользованный сырой, необузданный Дух. Спящий балласт.
И пламя коснулось этого балласта. Оно не поглотило его, а подожгло. Активировало. Эти крошечные спящие искры вспыхнули разом, как пороховая дорожка.
Их совокупная мощь, до сих пор разрозненная и безвредная, вырвалась наружу сокрушительной, чудовищной волной. Она хлынула внутри, затопила каждый уголок.
Ее давление стало физическим ощущением — меня распирало изнутри, кожа натягивалась, кости гнулись под невыносимым напором. Моя Плоть Духа, такая прочная, выношенная в боли, затрещала по швам, не в силах сдержать этот внезапно пробудившийся океан дикой силы.
Я был на грани. Еще секунда — и лопну, как перегретый паровой котел.
И тогда белое пламя совершило вторую странную вещь. Оно не стало гасить этот бушующий внутри океан. Вместо этого обволокло его. Окутало каждую бурлящую струю, каждый клокочущий, неистовый сгусток энергии тончайшей, но невероятно прочной и эластичной пеленой своего очищающего огня.
Дикая, яростная мощь пилюль не утихла — она осталась такой же необузданной и смертоносной. Но теперь оказалась в тисках. Управляемой.
Как бешеный бык, взятый в идеально подогнанное железное ярмо. Вся эта колоссальная, угрожающая разорвать меня сила теперь кипела, требовала выхода, но пламя удерживало ее, не давая моей плоти разлететься на кровавые клочья.
Однако я чувствовал каждой фиброй своего существа временность этого состояния. Пламя горело за счет чего-то своего, внутреннего, а не за счет этой бушующей энергии пилюль.
Оно было последним, аварийным даром Звездного, и оно не могло гореть вечно. Его свечение во мне уже было не таким ярким, каким вспыхнуло вначале.
Когда оно погаснет — а это случится скоро, минут через пять, не больше, — тиски ослабнут. И тогда вся эта нерастраченная, разбуженная ярость десятков пилюль рванет наружу единственным возможным способом: разорвав свое вместилище. Меня.
Мысли проносились со скоростью молнии. У меня не было времени на шок, на раздумья, на анализ или страх. Эту энергию, всю до последней капли, нужно было потратить. Израсходовать. Направить в дело.
Сейчас. Сию же секунду. Иначе я умру на этом промерзшем поле, и смерть Севы, его отважный бросок, окажется абсолютно напрасной.
А это недопустимо.
Я не чувствовал боли в развороченном боку. Не чувствовал тяжести и скованности в раненом плече. Все телесные сигналы, все помехи были сожжены, отсечены от разума.
Оставалось только двойственное ощущение: огненное, бурлящее море внутри, которое давило на изнанку моей плоти, требовало выхода, вопило о выбросе, и сфокусированная, как острие иглы, ледяная ярость, направленная на человека в маске, стоявшего над телом Севы.
Я двинулся вперед. Сделал шаг, и земля под сапогом словно уплотнилась.
Мое тело не стало тяжелее в обычном смысле. Оно стало будто бы плотнее. Каждый мускул, каждая связка, каждое сухожилие были налиты не просто силой, а сжатой, неистовой энергией.
От моей кожи валил густой белесый пар, как от раскаленной докрасна стали, брошенной в сугроб. Белое пламя внутри не проявлялось снаружи ни вспышками, ни сиянием, но его работа ощущалась в каждой клетке — оно методично, безжалостно выжигало слабость, прожигало боль, испаряло все, что не было чистой решимостью.
Первый удар колуном был сбросом давления. Я вложил в него всю ярость за Севу, весь первый, самый мощный выплеск энергии пилюль.
Я не целился. Просто обрушил тяжелое лезвие сверху вниз — по прямой, туда, где стоял мой противник. Он, по инерции прошлого превосходства, снова попытался парировать, подставив саблю под углом.