Но теперь, когда лезвие впивалось, леденящий холод, шедший от него, тут же наталкивался на белое пламя, бушевавшее прямо под кожей, в самых мельчайших каналах. Иней не успевал образоваться, не успевал проникнуть вглубь.
Оставалась только острая, режущая боль и кровь, которую тут же начинала останавливать ускоренная, переполненная силой Кровь Духа. Раны были поверхностными. Раздражающими, но не более.
Мы в своем противостоянии отдалились от основного клубка боя, переместившись на более открытое, ровное место в поле — ближе к темному краю леса. Вдалеке от нас, метрах в тридцати-сорока, грохотала своя битва: крики, звон металла, треск дерева.
Но здесь были только он и я. Я наседал, вкладывая в каждый следующий удар остатки не направленной в циркуляцию энергии, пытаясь продавить, проломить его теперь уже исключительно оборонительную тактику.
А внутри, в тишине и холоде своего очищенного разума, проводил одну сложнейшую энергетическую схему за другой. И чувствовал, как с каждым завершенным циклом, с каждым утихомиренным вихрем бушующее море остатков пилюль внутри меня немного, на крошечную, но ощутимую долю усваивается телом.
Напряжение в костях чуть ослабевало. Пламя, удерживающее все это, мерцало чуть менее тревожно. Я покупал время.
Вопрос был лишь в том, сколько еще я смогу так тянуть.
С каждой завершенной схемой циркуляции что-то менялось внутри. Не только уменьшался бушующий океан энергии — сама эта энергия, проходя по заданным сложным путям, словно вплавлялась в мою плоть, уплотняла ее, делала чем-то большим, чем просто тело из мяса и костей.
С первой по пятую позицию я просто удерживал положение, напирая и проводя циркуляцию за циркуляцией, чувствуя лишь облегчение от снижения внутреннего давления.
На шестой же схеме почувствовал первый качественный сдвиг. Мой удар, все такой же грубый, прямой, рубящий, обрушился на саблю противника.
Раньше такие удары он парировал, хоть и не без усилия. На этот раз раздался сокрушительный, металлический грохот. Его отбросило назад, он проскользил по мерзлой земле, рука дернулась резко вниз, будто кисть не выдержала нагрузки.
Дальше он не просто оборонялся — отступал, хотя и с сохранением стойки и без заметных сложностей. Каждый мой шаг вперед, тяжелый и уверенный, заставлял его отходить на два небольших, сохраняя дистанцию.
Его изящная техника еще работала, сабля по-прежнему встречала мой колун под правильным углом, но против возросшей сырой, неумолимой мощи она начала давать сбои. Парирование стало менее уверенным.
Седьмую схему я прошел почти бездумно. Это был знакомый, вызубренный предел моих прошлых тренировок в квартире Червина. Энергия текла плавно, словно сама собой, находя привычные русла.
Раньше, по книжечке, мне нужно было строго синхронизировать циркуляцию с конкретной физической позой. Тело должно было быть статичным, его положение — выверенным до миллиметра, а переход из позиции в позицию — идеально точным и выполненным строго за отведенное время, иначе энергия терялась, рассеивалась.
Сейчас же тело было в постоянном яростном движении, в хаотичном танце атаки и уклонения, но разум, очищенный пламенем, удерживал энергетическую схему идеально ровно.
Так что поза, оказывается, была не обязательна. Это лишь инструмент для новичка, костыль. Нужны только стальная воля и тотальный контроль.
На пике седьмой схемы, не давая энергии успокоиться, я силой воли направил поток дальше, в начало маршрута восьмой, той, что раньше мне никак не поддавалась.
Знакомого болевого барьера, который обычно возникал при попытке перейти на новую ступень, не было. Не было вообще никаких значимых препятствий.
Лишь сопротивление материала — моей собственной плоти, которой предстояло принять и усвоить эту новую, более сложную, более плотную форму энергии. И она приняла.
Мышцы по всему телу загудели, как натянутые струны, кости затрещали под возросшей нагрузкой, но выдержали. Я перешел на восьмую схему, и мир вокруг снова изменил оттенок.
Сила прибавила скачком. Пусть и небольшим, но в условиях настолько напряженного боя все равно критическим. Теперь я не просто теснил врага. Я начал ломать его оборону.
Он парировал, но каждый успешный парирующий удар отбрасывал его все дальше, наверняка заставляя его запястье неметь сильнее, а дыхание сбиваться, терять ровный ритм. От его губ, скрытых маской, пошел пар.
Я считал удары своего сердца. Гулкие, мощные, как барабанная дробь где-то глубоко в груди, они отбивали такт этому странному, смертельному ритуалу.