Воздух пах снегом, дымом, железом и чем-то сладковато-кислым.
Еще не все кончено. Сначала закончить бой. Потом. Все сопли потом.
Я развернулся на пятках, и мое тело, все еще переполненное остаточной, тлеющей энергией пилюль, отозвалось мгновенно, без малейшей задержки. В тридцати метрах от меня кипела основная схватка.
Марк, все еще на своем мерине, сражался в тесной круговерти с другим бойцом на Сердце — с боевым топором на длинной рукояти. Противник был низок и ловок, узкое лезвие топора мелькало, как язык змеи, целясь в ноги коня и в не защищенные доспехами места самого Марка. Но Марк парировал тяжелой, окованной железом дубиной, неспешно тесня его, отрезая пути к отступлению.
Роман Романович, спешившись, дрался со своим противником на земле. Их битва была более хаотичной, сближенной — с бросками, захватами, короткими ударами ножей.
Я не закричал, не издал ни звука. Просто рванул с места, пересекая поле размашистыми шагами, которыми за несколько секунд преодолел расстояние до Марка.
Земля под ногами была неровной, в колеях, но я не спотыкался. Мой колун был все еще в правой руке — тяжелый, липкий, с зазубренным теперь лезвием.
Противник Марка, увлеченный их боем, заметил меня слишком поздно: когда я был уже в пяти шагах. Я налетел на него сбоку, не сбавляя хода, и рубанул сверху вниз, целясь в точку, где шея соединялась с плечом.
Он инстинктивно, без раздумий, рванул свой топор вверх, подставив под мой удар крестовину рукояти. Металл встретился с металлом с глухим, коротким стуком, и его оружие дернулось резко вниз под комбинированным давлением моего веса, инерции и силы. Его защита на миг открылась, левый бок оказался незащищенным.
Марк не упустил шанса. Его дубина с короткого, резкого замаха, почти как удар боксера, врезалась противнику в ребра. Раздался уже знакомый влажный хруст.
Противник скривился, его лицо за маской исказила гримаса чистой боли, тело согнулось пополам, дыхание прервалось со свистом. Марк, не давая опомниться, даже не выдергивая дубину на полный замах, тут же нанес второй удар — уже по боковой части головы. Со всей силой человека на Сердце Духа.
Простой клепаный шлем смягчил удар, но не спас. Что-то хрустнуло снова, уже приглушенно. Противник рухнул сначала на колени, замер на мгновение, а потом повалился навзничь в грязь и снег.
Последний из троих на Сердце, тот, что дрался с Романом, увидел это краем глаза. Его взгляд метнулся от тела своего товарища ко мне, залитому кровью и потом, с дымящимся в холодном воздухе телом, к Марку, разворачивающему на него своего коня.
Он не стал кричать приказ к отступлению, не стал отходить с боем, прикрывая своих. Он просто резко, почти панически отскочил от Романа, сделав неловкий прыжок назад, развернулся на месте и побежал. В темноту, за пределы круга костров, прочь от этого места вообще.
Его бегство стало последним, решающим сигналом для остальных грабителей. Те, кто еще держался, отчаянно отбиваясь от наших бойцов, увидели, что их два предводителя мертвы, а третий бежит.
Их боевой дух иссяк моментально. Один, отбив удар, резко отпрыгнул и кинулся в сторону. За ним второй, бросивший на ходу свой топор. Потом третий. Все в ту же сторону темных кустов, как тараканы от внезапно зажженного света.
— Не преследовать! Держать круг! — рявкнул Марк. Его голос, хриплый от напряжения и холода, прокатился по полю, перекрывая общий шум. — К обозу! Собраться! Проверяем своих, раненых ко мне!
Приказ сработал как ушат холодной воды. Бойцы, уже готовые было броситься вдогонку за убегающими, чтобы добить, остановились на полном ходу, тяжело дыша, опуская оружие.
Началась деловая, но лишенная паники суета. Люди стали собираться в небольшие кучки, окликали друг друга по именам и прозвищам, осматривали свои раны и раны товарищей.
Я опустил колун, прислонив его обухом к бедру, и огляделся, переводя дух. Тело начинало ныть.
Вскоре к Марку подошли с докладом.
— Сева мертв, — тихо, без эмоций сказал Григорий. Его лицо было в брызгах грязи и запекшейся крови, одна щека рассечена. — И еще двое наших со стороны Ратникова. Петр и Леха.
Я просто кивнул, чувствуя, как на меня накатывает тяжелая свинцовая усталость. Трое наших. Шестеро их, судя по темным, неподвижным силуэтам, оставшимся лежать на снегу в разных частях поля. Цифры ничего не значили, не приносили облегчения.
Сева был мертв.
— Снять с них все ценное, — приказал Марк, слезая с коня. — Оружие, монеты, если есть. Тела — оттащить в поле подальше. Наших — на телегу. Илья Алексеевич!