Это все не благородное приключение. Это война. Пусть пока малая, локальная, но война. А на войне люди гибнут. Это неизбежность. И будут гибнуть те, кто пойдет за мной. Те, кто поверит в меня, в мою силу, в мои обещания.
Сева погиб не потому, что я был слаб в тот конкретный миг. Он погиб потому, что вообще оказался в этой ситуации, в этом ночном лагере, в этом отряде. Потому, что пошел в этот рискованный поход за шелком.
Предотвратить все смерти? Сделать так, чтобы никто и никогда из-за меня не пострадал? Это была красивая, но пустая мечта. Бред испуганного ребенка, который не хочет смотреть правде в глаза.
Я медленно выдохнул, и густой пар от дыхания смешался с едким, смолистым дымом костра, уносясь в черное небо. Чувство вины никуда не делось. Оно просто осело, превратилось в тяжелый, холодный ком в самой глубине желудка. Но поверх этого камня медленно и неумолимо начала выстраиваться новая, лишенная иллюзий мысль.
Если я не могу сделать так, чтобы никто не умирал — а это объективно невозможно в том мире, который я выбрал, — то могу сделать так, чтобы умирали как можно реже. Чтобы каждая смерть была не напрасной случайностью, а частью высокой цены за что-то действительно стоящее.
А для этого нужно перестать давать себе и другим пустые, невыполнимые обещания. Нужно перестать мечтать о щите. Нужно начать строить реальную силу.
Силу не для того, чтобы лично защитить каждого в одиночку, как герой из сказки. Силу, которая будет сама по себе таким устрашающим, неоспоримым фактом, что у потенциальных врагов просто отпадет желание поднимать руку на тех, кто находится под моим знаменем.
Силу клана. Не в смысле крови, а в смысле структуры. Силу авторитета, за которым стоят не только кулаки, но и закон. Или его подобие. Силу, которая будет держаться не на одних моих теле и воле, а на десятках, а потом и сотнях таких же сильных и преданных людей.
На экономическом влиянии, о котором говорил Илья Алексеевич, на контроле над территориями, на страхе перед возмездием, на уважении к порядку, который я установлю.
И первое, фундаментальное звено в этой цепи — я сам. Я все-таки должен стать настолько сильным лично, чтобы такие, как сегодняшний противник на начальном Сердце, даже в самом страшном сне не думали ко мне подойти с враждебными намерениями. Должен перерасти уровень простых бандитских разборок.
А потом — окружить себя стоящими людьми, выковать из них единый организм, чтобы любая попытка напасть на нас стала равносильна самоубийству для целой организации, а не для одного головореза.
Я оторвал взгляд от языков пламени и перевел его на темный, неясный силуэт телеги, где под грубым брезентом лежало то, что еще недавно было Севой. Потом посмотрел дальше, в ту сторону, в непроглядную темень, откуда пришли грабители.
Чувство вины осталось. Оно, наверное, останется навсегда. Но теперь к нему добавилось нечто иное — твердое как гранит решение.
Больше никаких обещаний себе о всеобщей защите. Просто буду делать. День за днем. Становиться сильнее. Обучаться. Собирать вокруг реальную силу, а не просто банду подручных. Выстраивать структуры. Чтобы следующий, кто посмотрит в сторону тех, кого я считаю своими, не просто пожалел об этом — чтобы он заплатил десятикратно.
Утро было серым, морозным и неестественно тихим, будто сама природа затаила дыхание после ночной резни. Мы свернули лагерь молча, без обычных утренних шуток и окриков. Тронулись в путь, растянувшись по дороге.
День прошел без каких-либо сложностей, хотя по указанию Марка вокруг обоза по сугробам шастал не один, а два разведчика верхом.
Опустилась ночь. Начался новый день. А потом еще один. Последний по изначальному плану. И, похоже, ему суждено было сбыться рано или поздно.
Оставшиеся километры до Мильска прошли в молчании. Более-менее развеявшиеся бойцы по мере приближения к городу и понимания того, что им придется общаться с родными убитых, снова понурились. И это настроение передалось всем.
Даже Илья Алексеевич, обычно такой словоохотливый, не рассказывал баек. Он сидел на своем коне, кутаясь в толстый бараний тулуп, и смотрел вперед, на ухабистую дорогу, пустыми, уставшими глазами. Лишь время от времени покрикивал на лошадей.
К полудню, когда мороз чуть ослабел и в небе появилось бледное, безжизненное пятно солнца, показались знакомые зубцы стен «родного» города. Ощущение было странным… Будто возвращаешься из другого, более жестокого и простого мира, где все решается силой и скоростью, обратно в этот каменный лабиринт со своими условными правилами и скрытыми ножами.