Каждое движение было экономным, точным. Это было по-своему любопытно и даже вызывало уважение — видеть мастерство, достигнутое только тренировкой, без помощи внутренней энергии.
Потом я пошел дальше, к ближайшему лотку, над которым висел сладкий, приторный запах паленого сахара. Купил на пару медяков два леденца на палочке — один крупный, красный, прозрачный, как рубин, другой поменьше, мутно-желтый, от которого пахло лимонной цедрой. Не стал есть сразу, просто сунул в глубокий карман своего тулупа.
У следующего лотка, от которого валил густой, пряный, согревающий душу пар, взял горячее вино — продавец, краснолицый детина, называл его «пунш». Горячая, шершавая глиняная кружка обжигала пальцы даже через тонкие рукавицы.
Внутри плескалась темно-бордовая, почти черная жидкость, плавали дольки сушеных яблок, звездочки аниса и кружочки какого-то оранжевого корня. Я отпил маленький, осторожный глоток.
На вкус — сладкое, густое с медом и пряностями. Тепло от напитка мгновенно разливалось по животу и дальше, согревая сразу до самых кончиков пальцев ног, пробивая легкий морозец, оставшийся после встречи с Игорем.
Допив и вернув кружку, я просто пошел бродить. Без маршрута, без цели.
Сворачивал в случайные переулки, наблюдая, как нарядные украшения на главных улицах постепенно становятся проще, беднее, сделанными на скорую руку, а потом исчезают вовсе, уступая место обычной, неприкрашенной городской грязи, запаху помоек и дыму из печных труб.
Но даже там, в этих узких, темных проходах, на некоторых покосившихся дверях висели скромные самодельные венки из еловых лап, перевязанные красной тряпицей — крохотная попытка присоединиться к общему празднику.
Я никуда не торопился. Просто шел по неровным камням, чувствуя, как морозный воздух, безвредный для моего закаленного Духом тела, щиплет открытые щеки.
Сознательно старался не думать о Ратникове и его интригах, о Червине и его долге, о необходимых пилюлях, о сложном пути в Вязьму и о шифре, что лежал у меня в кармане до сих пор.
Не думал ни о чем, что имело вес и последствия. Просто смотрел на наряженный, суетливый город, на смеющихся людей, на бегущих детей, на дым, поднимающийся над крышами в зимнее небо. И был свободен. Пока длился этот один, подаренный самому себе день.
Глава 4
Смеркалось быстро, как это бывает зимой. На фонарных столбах зажглись масляные фонари, заправленные с вечера — их тусклый, коптящий свет смешивался с более яркими отблесками гирлянд, отбрасывая на грязноватый снег длинные, прыгающие тени. Я стоял во втором ряду кольца зрителей, собравшихся вокруг импровизированной площадки — расчищенного от снега и посыпанного песком пятака мостовой.
В центре работал артист — тощий, жилистый мужик лет сорока в потрепанном, вылинявшем пестром камзоле, расшитом когда-то блестками. Он размахивал двумя длинными, узкими кинжалами, заставляя их сверкать в свете фонарей.
Он выкрикивал что-то хриплым, натренированным голосом про древнее цирковое искусство, про силу духа над слабым телом, про то, как настоящий мастер может обмануть саму смерть. Потом взял один кинжал, приставил кончик лезвия к голой руке и медленно провел им по открытой ладони, демонстрируя остроту.
Лезвие блестело стальным блеском и выглядело настоящим боевым, а не бутафорским. Затем он поднес рукоять ко рту, запрокинул голову…
Толпа затихла, замерла. Кто-то прикрыл ладонью глаза, но смотрел сквозь пальцы. Слышно было только завывание ветра в переулке и тяжелое дыхание самого артиста.
Он медленно, с преувеличенным, театральным усилием напрягая мышцы шеи, начал вводить клинок в горло. Он исчезал в его глотке сантиметр за сантиметром, без видимой крови.
Толпа ахнула единым, приглушенным, полным ужаса и восхищения вздохом. Все шло как по заведенному, по отработанной схеме — артист выглядел уверенно, его руки, державшие рукоять, не дрожали.
Мне это представление нравилось: человек, не владеющий ни каплей Духа, способен был творить такое, что не получилось бы ни у одного Мага, как и у меня. Впечатлило, что упорство и тренировки могут в каких-то вещах превосходить магию. Так что я смотрел этот трюк уже в четвертый раз и не ожидал, что что-то пойдет не так.
Но потом он внезапно, резко согнулся пополам, будто его ударили кулаком под дых. Легкое, сдерживаемое покашливание перешло в болезненный, судорожный хрип.
Его глаза, до этого прищуренные в актерской маске концентрации, расширились, и в них мелькнула настоящая животная паника, которую не сыграть. Он схватился обеими руками за торчащую изо рта рукоять и начал дергано вытягивать кинжал обратно, стараясь двигать его ровно, по той же траектории. Но было видно: тело сопротивляется, мышцы горла, видимо, сводит судорога.