Клинок вышел наконец с противным, влажным звуком, и на его залитом слюной лезвии я в свете фонаря увидел темно-алые прожилки.
Он откашлялся, сглотнул с видимым усилием. На его бледных тонких губах выступила ярко-алая пена. Он попытался улыбнуться, сделать расчетливый реверанс толпе, но через три секунды не выдержал: наклонился вперед и выплюнул порцию крови, шлепнувшуюся на мостовую почти черным пятном.
Толпа ахнула громче — с явной, пронзительной нотой настоящего ужаса. Раздались резкие женские визги, плач ребенка. Люди в первых рядах отшатнулись, кто-то повернулся, чтобы уйти, давя на стоящих сзади.
Девушка, стоявшая слева от меня почти вплотную, так что я чувствовал легкое касание ее плеча, резко вскрикнула — коротко, отрывисто — и отпрянула от зрелища.
Она повернулась ко мне и инстинктивно, всем телом прижалась, уткнулась лицом в мое плечо, схватившись тонкими пальцами за рукав моего бекеша. Она дрожала мелкой, частой дрожью как осиновый лист.
Я замер. Это было неожиданно, слишком близко и слишком лично.
Пару секунд просто стоял, ощущая ее легкий вес и эту передающуюся через ткань дрожь, запах дешевого мыла, снега и чего-то простого, женского с ее волос. Моя правая рука, независимо от разума, почти сама поднялась и легла ей плашмя на спину, между лопаток. Не обнимая, а просто чтобы ее удержать, стабилизировать, дать опору.
Мы так простояли, наверное, время двух ударов сердца. Вокруг нас толпа шумела, откатывалась, артист хрипел, пытаясь что-то сказать подскочившему помощнику, а я чувствовал под ладонью тонкую шерсть ее бурнуса и хрупкость костей под ней.
Потом она вздрогнула всем телом, видимо осознав, что делает, и отпрыгнула, будто обожглась о раскаленный металл. Ее лицо, бледное от испуга, теперь залилось густым пунцовым румянцем, доходящим до самых корней волос. Она упорно смотрела куда-то в сторону, в тень между домами, не решаясь поднять на меня глаза.
— Простите, — выдохнула она сдавленным, смущенным до предела голосом, почти шепотом. — Я… я не сообразила… я просто…
— Ничего страшного, — сказал я быстро, чтобы прервать ее смущение, — Все в порядке. Он, наверное, жив останется.
Она медленно, нехотя подняла на меня взгляд. Ей на вид было лет восемнадцать, не больше двадцати. Миловидное открытое лицо со вздернутым носом-пуговкой и большими, широко расставленными серыми глазами, в которых еще стояли невысохшие слезы от испуга.
По всему носу и скулам рассыпались мелкие золотистые веснушки. Светлые, льняного оттенка волосы, выбившиеся из небрежно уложенной косы, вились короткими прядками у висков и на лбу.
На ней был дешевый, но чистый бурнус из грубой шерсти, пестро окрашенный в синие и красные полосы, уже потертый по краям и на локтях. Из-под него виднелась простая домотканая юбка из серой ткани и грубые, но добротные ботинки на толстой подошве.
Девушка из довольно бедной, но не нищей городской семьи ремесленников или мелких торговцев. Но милая. И сейчас — растерянная, искренняя и беззащитная.
Мне она в эту секунду почему-то понравилась. Приятное, чистое лицо, честная, немедленная реакция. Никакой игры, никаких масок.
И я же устроил сегодня выходной. Можно позволить себе и просто пообщаться. Без последствий, без целей.
— Здесь, честно говоря, стало не очень приятно, — сказал я, кивнув в сторону артиста, которого уже поддерживали под руки и уводили за угол, к фургону. — И пахнет уже не праздником. Может, просто уйдем отсюда?
Она снова покраснела, но уже не так густо, оглянулась на пятно крови, содрогнулась и быстро, облегченно кивнула.
— Да, давайте. Пожалуйста.
Мы ушли от шумной, откатывающейся толпы, свернули в соседний узкий переулок, где было тихо и пусто. Снег здесь не расчищали, и он хрустел под сапогами.
Девушка шла рядом, на полшага сзади, сначала молча, сжимая края рукавов своего пестрого бурнуса, и я слышал ее учащенное, сбивчивое дыхание. Потом, видимо, чтобы разрядить неловкость, которая навалилась после того инцидента у плеча, она вдруг начала говорить. И говорила почти без остановки, как будто давно не с кем было по-человечески, просто так, поболтать.
— Меня Аней зовут. Анна, но все Аня. Мы тут недалеко живем, папина лавка на Торговой, скобяной товар — гвозди, петли, замки, всякое такое…