— Еще не решил, — сказал, пожимая плечами. — Но в центре, на площади, говорят, после полуночи народные гуляния будут. С музыкой, может с фейерверками. Хотел сходить посмотреть.
Ее серые глаза при этих словах блеснули мгновенным, живым интересом, но тут же потухли.
— Я слышала! Папа говорит, там всегда давка и одни пьяные — опасно и девушке одной нечего делать.
— Может, и так, — согласился я. — Но если не одной, а с кем-то, то, наверное, не так страшно.
Она поняла намек, снова покраснела, но на этот раз в уголках ее губ дрогнула, а потом расплылась легкая, смущенная улыбка.
— Ты… предлагаешь?
— Если хочешь. Я могу за тобой зайти. После того как ты со своей семьей встретишь Новый год, поужинаешь. Где-нибудь в час ночи.
Она задумалась, прикусила нижнюю губу, глядя куда-то мимо меня, на темное окно своей лавки. Потом кивнула — быстро, будто боялась, что передумает.
— Ладно. Тогда в час.
— Договорились, — я тоже кивнул. — В час ночи я буду здесь, у лавки.
Аня еще раз кивнула, и в ее глазах теперь смешались и волнение, и страх, и предвкушение. Потом, явно неожиданно для себя, она протянула мне руку в грубой рукавице. Я пожал ее.
— Тогда… до встречи, — сказала она, и ее голос прозвучал тверже.
— До встречи, Аня.
Она развернулась и, не оглядываясь, почти побежала к узкой, неприметной калитке в стене рядом с лавкой, ведущей, вероятно, в темный проулок и дальше — во внутренний двор. Калитка скрипнула и захлопнулась за ней.
Я постоял еще немного, глядя на темную вывеску, слушая, как вдалеке гудят праздничные улицы. И было странно, почти нереально, но от этого лишь приятнее, что кто-то в этом огромном, холодном и опасном городе теперь ждал встречи со мной. Не из-за долга, не ради выгоды, не из страха или подчинения. А просто так.
Я дошел до квартиры Червина, поднялся по темной немытой лестнице, где пахло пылью и влажным камнем, отпер тяжелую дверь. Внутри было холодно, как в погребе, и абсолютно тихо — только собственное дыхание и отдаленный гул города за окнами.
Щелкнул выключателем — тусклый свет лампы-молнии осветил пустую прихожую и знакомую, аскетичную обстановку. Снял бекеш, аккуратно повесил его на спинку стула у стола.
Переоделся в старые, мягкие тренировочные штаны и поношенную, почти бесформенную рубаху. Лег на узкую жесткую кровать, закинул руки за голову, закрыл глаза.
Сознание требовало отдыха, но сон не шел, не цеплялся.
В голове против воли прокручивались яркие и несвязные обрывки сегодняшнего дня: залитые огнями и увешанные мишурой улицы, обжигающий вкус горячего пунша, хриплые крики скоморохов и треск их бубнов. И поверх всего — лицо Ани.
Сначала испуганное, растерянное, когда она инстинктивно искала опору, уткнувшись в мое плечо. Потом смущенное, раскрасневшееся, когда она торопливо, почти захлебываясь, рассказывала про лавку отца, про школу, про повседневные домашние дела.
Ее слова были простыми, лишенными какого-либо скрытого смысла. Они рисовали картину обычной, понятной жизни, которой у меня никогда не было.
Мысли возвращались к ней снова и снова, цепляясь за мелкие, ничего не значащие детали. Как свет фонаря ложился на веснушки у нее на носу, как она нервно прикусила губу, соглашаясь на встречу после Нового года, как ее пальцы сжимали край пирога.
Я не влюбился. По крайней мере, я не чувствовал ничего из того, что знал о влюбленности из книг и рассказов старших ребят.
Это было что-то другое — легкое, теплое, почти невесомое притяжение. Ощущение, что кто-то в этом огромном, равнодушном городе видит во мне просто человека.
Не сына Червина, не перспективного бойца, не инструмент в чьей-то игре, не наследника уничтоженных кланов. Просто парня, который оказался рядом.
И из-за этой простоты, этого наивного восприятия, я с удивлением обнаружил, что уже начал мысленно отсчитывать три дня до условленной встречи. Это было глупо, несвоевременно и абсолютно нерационально.
Чтобы выгнать навязчивые, мешающие мысли, я с силой тряхнул головой и встал с кровати. Нужно было потренироваться. Занять тело и разум.
Но не позами из книжечки — их я отрабатывал утром, перед уходом на встречу с Игорем. Да и, если начну, это растянется на пару часов, а уснуть все-таки хотелось до рассвета. Нужно было что-то другое, более сложное, требующее полной концентрации.
Искра.
После того боя у обоза, после смерти Севы, я несколько раз пытался снова вызвать ее отклик, пробудить то белое пламя. Безрезультатно. Холодный сгусток в груди оставался мертвым и безответным.