Было бы глупо не попытаться.
Я, зажав древко секиры в немеющей руке, мощно подгреб другой. На пару секунд вынырнул в проломленную лисом прорубь, чтобы вдохнуть полной грудью ледяной вблизи воды воздух. Потом оттолкнулся ногами от плывущей мимо балки и снова нырнул, прямо к клубку ярости и страха.
Пару раз меня отбрасывало мощными течениями, которые он создавал своим брыканьем, но на третьей попытке я сумел ухватиться за длинные, мокрые пряди шерсти на его боку. Пальцы почти не слушались, но я вдавил их в шкуру.
Лис почувствовал прикосновение. Его тело, огромная масса мышц и костей, содрогнулось. Он попытался изогнуться, достать до меня лапой. Но животная анатомия такого не позволяла. Он был беспомощен.
Я начал карабкаться, цепляясь одной рукой, отталкиваясь ногами от его ребер. Полз вверх, к основанию черепа, к тому месту, где позвоночник соединялся с черепной коробкой.
Каждое движение давалось через боль. Легкие постепенно начинали гореть, требуя воздуха. Мир сузился до этой темной, ледяной воды, до скользкой шкуры под рукой, до слепящей точки энергии, которую я видел в его голове через духовное зрение.
Несколько раз где-то на периферии я замечал вспышки надо льдом, от которых этот самый лед взрывался, и до меня доносились ударные волны. Очевидно, это Топтыгины, не желавшие просто наблюдать за уплывающим от них Зверем.
Но, похоже, вода и лед для них с их пламенем были еще менее удачными стихиями, чем для лиса. Потому что, даже если взрывы до нас и доставали, какого-то особого эффекта не оказывали даже на меня, не говоря уже о Звере.
Спустя обжигающе-ледяную вечность я добрался до нужного места. Обхватил шею ногами, впиваясь пятками в упругие мышцы. Бедра свело от напряжения и холода, но захват держал.
Левой рукой вцепился в густую шерсть, прижавшись к шее. Правая, уже почти нечувствительная от холода, сжимала рукоять секиры. Воздуха оставался минимум, еще немного — и я начну задыхаться. К тому же настиг откат от использования белого пламени, и я не мог купировать его, приняв пару пилюль.
Однако горячка схватки и смертельная опасность момента держали организм в боеспособном состоянии, ценой неизвестно каких последствий.
Под водой ударить секирой с достаточной силой было совершенно невозможно. Пробить лобную кость или затылок я мог только мечтать. Но было одно место. Огромный желтый глаз, мечущийся в панике прямо подо мной, в орбите, защищенной лишь тонкой костью и упругим хрящом.
Я нанес удар. Точнее, вонзил острый край лезвия секиры в этот самый глаз. Лезвие вошло с глухим, чавкающим звуком. Сначала сопротивление было жестким — кажется, лис успел прикрыть веко, — но потом резко ослабло.
Зверь вздрогнул всем телом — судорожно, как на виселице. Он издал под водой звук — не рев, а сдавленный, хриплый вопль. Вода вокруг его глазницы мгновенно потемнела, заклубилась черной густой взвесью.
Но зверь не умер. Наоборот. Боль влила в его движения новую, безумную ярость. Он рванулся вперед, не плывя, а оттолкнувшись всеми лапами от воды, и ударился спинами: своей и моей, — в крутой каменистый берег.
От неожиданного удара мои пальцы разжались, и я выпустил секиру. Она быстро пошла ко дну: ее рукоять мелькнула в темноте и исчезла. Благо ногами я все еще прочно держался за шею, так что лиса не отпустил, но оружия лишился.
К тому же из-за резкого рывка у меня из-под рубахи вылетели и быстро уплыли по течению водоросли, из-за которых все, собственно, и началось.
Не задумавшись ни на секунду о том, что творю, я просунул правую руку в кровавую, зияющую дыру.
Тепло. Резкий контраст с ледяной водой. Пальцы нащупали скользкие, резиноподобные ткани, острые, неровные обломки кости задней стенки глазницы, густую, вязкую жидкость, хлещущую наружу. Осколки резали кожу на моих костяшках, но боль была далекой, приглушенной жаром боя и холодом воды.
Сконцентрировал весь доступный Дух в руке, чтобы пальцы стали как сталь, чтобы сухожилия не подвели. Надавил. Пальцы, окровавленные и ободранные, скользнули дальше — в мягкую, пульсирующую, обжигающе горячую массу звериного мозга.
Я не резал — у меня не было лезвия. Я рвал. Сжимал пучки ткани, скручивал их, мял и давил, чувствуя, как они тянутся и обрываются с глухим, влажным звуком. Каждое движение отзывалось новой судорогой в огромном теле подо мной.
Лис взметнулся. Последняя, бешеная судорога пронзила его от хвоста до кончиков ушей. Он ударил всеми лапами по воде, подняв облако ила. И затем резко обмяк.