Перебравшись на другой берег, я уже собирался пойти дальше, когда взгляд упал на пролом во льду, оставленный паникующим лисом. Это, возможно, было бы уже слишком жадно, но, вообще-то, я за эту секиру отдал почти тысячу рублей и даже не успел ею нормально попользоваться.
Решив, что, раз уж все равно весь вымок, помокнуть еще немного не повредит, я нашел приметную корягу на опушке леса, рядом с которой спрятал куртку с водорослями, и вернулся к реке, неторопливо идя вдоль берега, внимательно его изучая.
Я потерял секиру, когда Зверь, получив удар в глаз, резко дернулся вбок, врезавшись в берег. А я точно помнил, что больше к берегу лис ни разу не подплывал, так как его утягивало течением на самую середину.
И действительно: спустя минуты три я заметил растрескавшийся лед у противоположного берега. Спустившись к реке и встав на лед, разделся снова, подошел к месту пролома, расчистил себе небольшую прорубь и нырнул.
Под водой царила почти полная темнота, едва проницаемая даже для моих глаз. Но хотя духовное зрение подсвечивало живые организмы без какой-либо системы, понимание рельефа дна оно вполне себе создавало.
Я плыл медленно, внимательно осматривая дно, прощупывая мягкий, вязкий грунт. Каждые пару минут возвращался к пробоине, чтобы вдохнуть, и снова уходил под воду.
Это заняло куда больше времени, чем мне бы хотелось, но я продолжал искать уже просто из принципа и где-то на тридцать пятом или тридцать шестом погружении наконец заметил торчащий из ила под углом прямой, неестественный предмет. Не коряга — слишком ровный контур.
Подплыл ближе, рассекая воду ладонями. Это была рукоять. Моя секира.
Она ушла в дно почти на треть. Я ухватился за рукоять обеими руками, потянул. Вытащить ее оказалось куда проще, чем водоросль. И вот — я уже стою на берегу, держа в руках свое оружие.
Чувство тяжести в руке было очень приятным. Как будто вернулась недостающая часть, без которой картина неполна. Теперь, наконец, можно было двигаться дальше.
Я вернулся к своим вещам, и оделся. Перешел снова на берег в стороне Мильска, забрал куртку с водорослями и направился в сторону города.
Добрался до него за пару часов, двигаясь тихой рысцой. Рассвет только начинал размывать черноту неба на востоке бледной синевой, когда я вышел из леса и увидел знакомые, серые в предрассветном свете стены.
Я был в одежде с засохшей кровью, с охапкой странных растений в импровизированном рюкзаке и секирой наперевес. И разумеется, без паспорта. Вход через ворота наобум был исключен.
Благо за месяцы работы в банде я неплохо поднаторел в использовании слабых мест городской системы. Когда к шести часам ворота открыли, я двинулся в обход города кругом, держась в тени деревьев и кустарников. И у восточных ворот заметил дежурным стражника по имени Гордей.
Коренастый, будто вечно невыспавшийся мужик лет сорока с умными, жадными глазами не то чтобы сидел у Червонной Руки на зарплате, но определенно получал от банды плату за закрытие глаз на некоторые мелкие нарушения таможенного устава.
Выйдя из леса, я, наплевав на очередность и правила приличия, подошел не с толпой, а сбоку, прямо к самому проему, где Гордей, зевая и почесывая щетину, проверял у возницы какие-то бумаги.
Остановился в двух шагах от него. Он поднял глаза от пергамента. Сначала взгляд был сонным, затуманенным, потом — остолбенелым, с резким просветлением.
— Ты… — начал он хрипло.
— Если не можешь пустить, то передай как-нибудь моим, что я тут, — сказал я ровно, не повышая голоса.
В его голове почти видимо провернулись шестеренки, соединяя точки. Он явно узнал меня. И хотя было очевидно, что прямо сейчас я никак не смогу ему заплатить, просто проигнорировать сына Червина для него было нежелательным.
— Иди, — махнул он рукой, другой показывая второму стражнику, что все в порядке. — Быстро. И чтобы я тебя больше так не видел. Понял?
Я кивнул и под оклики пары человек из очереди шагнул в проем ворот. Улицы города на рассвете были пустынны, с самым минимумом народа, что было мне на руку. Сразу нырнув в переулки, кружным путем добрался до «Косолапого Мишки».
Трактир стоял темный, с плотно закрытыми ставнями. Но дверь в него, как я знал, на ночь не запиралась — на случай, если свои придут с делом. Я толкнул ее плечом, и она со скрипом подалась, впуская меня внутрь.
В главном зале царил полумрак и тишина. Воздух густо пах вчерашним пивом, дешевым табаком и остывшим тушеным мясом. За центральным столом, спиной к очагу, в котором тлели последние угли, сидел один человек. Червин.