На третий день заметил во взгляде, когда она смотрела на меня, что-то новое. Не страх, не настороженность. Живое, неподдельное любопытство. И… одобрение?
Когда я сказал, что нужно идти по важному делу, она кивнула не с грустью или обидой, а с пониманием, и в ее глазах мелькнула быстрая, словно украдкой, искорка чего-то вроде гордости. А потом она вдруг добавила:
— Папа сегодня утром говорил с приказчиком. Тот сказал, что Червонная Рука — это не просто бандиты. Это те, кто порядок в Нижней Слободе и на рынках держит. Что без них… без вас там давно бы уже резня была из-за дележки территорий между мелкими шайками.
— Он приукрасил, — честно сказал я, — или упростил. Иногда бывает и ровно наоборот. Но чаще, конечно, да. Если драка мешает бизнесу, то ее пресекают.
— А ты… ты там много дерешься? С другими?
— Когда нужно. Когда это решает задачу. Просто так не дерусь. Так я бы только показал свою несерьезность.
Она кивнула, поднялась и обняла меня на прощание — быстрее и крепче, чем обычно, прижавшись щекой к моей груди на секунду. И когда я вышел на вечернюю улицу, до меня наконец дошло, прояснилось как факт.
Ей не просто «все равно». Ей… нравится. Нравится, что я не простой лавочник или приказчик, что моя жизнь не сводится к счетам и товару. Что я из тех, кто может постоять за себя грубой силой. И возможно, за нее тоже.
Что за моей обычной одеждой скрывается что-то сильное и опасное. В ее правильной, тихой, предсказуемой жизни я был тем самым «плохим парнем», и это ее притягивало, а не отталкивало.
Открытие было странным и немного сбивающим с толку. Но проблемой, угрозой или помехой — не было. Скорее, наоборот, мне это тоже нравилось.
Понятно, что я пошел к Червину не от лучшей жизни. И был бы у меня изначально выбор, наверняка выбрал бы не быть бандитом. Однако жизнь, которую жил сейчас, я совершенно точно не мог назвать плохой или неприятной. Мне нравилось то, кем я стал и куда все шло.
И разумеется, нравилось, что моя жизнь нравится девушке, которая нравится мне и которой нравлюсь я. Мысль была немного сумбурной, но, наверное, от того лишь более искренней.
Теперь оставалось только соответствовать.
Склад у реки был забит до отказа. Я, кажется, недооценил скорость, с которой слухи разносятся по Мильску, и ту жадную надежду, с которой люди хватались за любую возможность взобраться повыше.
Их собралось чуть больше сотни. Они стояли плотной, шумящей, дышащей массой в центре огромного помещения. Воздух был тяжелым, пропахшим сыростью, но от их тел и дыхания уже успел нагреться, несмотря на ранний час.
Скудный свет проникал сквозь закопченные стеклянные фонари под потолком и сквозь щели в стенах. Лампы до нашего появления не включали. То ли просто потому, что в этом не было смысла, то ли специально — для усиления психологического давления.
Я вошел с Червиным через боковую, обитую железом дверь. Гул разговоров на секунду схлынул, замер, потом вспыхнул с новой, еще большей силой. На меня уставились десятки глаз.
В них читалось разное: надежда, холодный расчет, сомнение, злоба, тупое любопытство. Меня сразу обступили плотным кольцом, оттеснив даже Червина, который остался у входа, прислонившись спиной к косяку. Вопросы, выкрики, предложения полетели со всех сторон, сливаясь в неразборчивый, оглушающий гам.
— Александр! Какие условия вступления? Сколько платить будут?
— Брать будешь сразу или будет испытательный срок?
— Я слышал, эликсиры своим даешь! Это правда?
— Я из Семи Соколов. На рейде мой отряд у Червонной Руки несколько Зверей отбил! Это считается старой обидой?
Я стоял на месте, пытаясь взглядом найти в этой каше знакомые лица. Нашел в итоге. Петр, Семен и остальные стояли с краю, у стены, наблюдая. Их присутствие было единственной точкой опоры в этом бушующем море.
Почувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд Червина. Обернулся и посмотрел на него. Он не двигался, лишь едва заметно кивнул, его взгляд говорил четко: «Твоя площадка. Твои правила. Решай сам. Покажи, на что способен».
Я не стал кричать. Просто резко повернулся и направился к центру склада — туда, где на невысокий, сколоченный из толстых досок постамент обычно поднимались ораторы во время больших сходок.
Шел не спеша, но твердо, не отклоняясь от прямой линии. Люди инстинктивно расступались передо мной — не из уважения, а скорее от неожиданности и нарастающего давления.
Я вскочил на помост, обернулся лицом к толпе. Гул поутих, перетекая в настороженное, густое ожидание.
Окинул всех взглядом. Сто с лишним человек. Я знал, что так будет, заранее получил от Марка списки.