В кабинете наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием лампы. Червин смотрел на меня долгим, взвешивающим взглядом. Искал следы сомнения, мальчишеской горячки, незрелой бравады. Не нашел.
— Ладно, — выдохнул он наконец, проводя ладонью по щетине на щеках. — Будет по-твоему. Я сегодня же поговорю с определенными людьми. Через пару дней весь Мильск будет знать, что Александр Червин набирает себе личный отряд. И что двери открыты для всех, кто хочет силы и роста. Без оглядки на прошлые косяки.
— И что отбор будет жесткий, — добавил я. — Я беру не всех подряд. Только тех, кто действительно чего-то стоит. От своих прошлых критериев я не отступлю.
— Это только подогреет ажиотаж, — кивнул Червин, и в его глазах мелькнул огонек азарта. — Все захотят доказать, что они — лучшие. Хорошо. Работаем. Ты готов к тому, что под твоими дверями начнут толпиться просители, как нищие у храма?
— Готов. Тем более я все равно не станут их принимать лично. Ладно, спасибо еще раз, Иван Петрович. Пойду, поговорю со своими ребятами. Им тоже нужно знать новый план.
Из кабинета Червина я прошел вглубь здания, мимо кухни. Оттуда несло запахом жареного лука, тушеной баранины и черного хлеба — готовили обед для своих. Поднялся на второй этаж.
В «Косолапом мишке» в теории предполагалось и заселение гостей, что позволяло завозить в трактир куда больше материалов и всякого скарба, не привлекая внимания. Но по факту почти все комнаты были заняты бойцами банды, по тем или иным причинам.
Вот и сейчас самая большая комната была оккупирована ребятами из моего отряда. Остановившись у двери, прислушался. Из-за нее доносились приглушенные голоса, смех, затем чей-то возглас: «Да брось ты, сюда не влезет!» и глухой удар кулаком по дереву. Я толкнул дверь.
Комната оказалась просторной, с не слишком высоким потолком, но зато несколькими окнами. Вдоль двух стен стояли койки, посередине — большой грубый стол, за которым и сидели мои ребята. Они играли в карты на столешнице, испещренной надрезами и пятнами.
Когда я вошел, все замерли, карты в руках застыли. Потом стулья заскрипели, отодвигаясь.
— Саш! — первым сорвался с места Слава. Он был ближе всех к двери. Его лицо, все еще бледное и осунувшееся от раны и, возможно, от переживаний за сестру, расплылось в широкой улыбке. Он не обнял меня, а с силой хлопнул по плечу, и его ладонь была твердой и шершавой. — Жив! Черт, а мы, когда в Мильск возвращались, всерьез думали, что тебя Ратников или Топтыгины на запчасти разобрали…
— Думали, Ренат Топтыгин из тебя коврик для прихожей сделал, — продолжила Зина.
Она сидела на краю нижних нар. Ее забинтованная нога сразу бросалась в глаза, но Червин вроде сказал, что угрозы непоправимой травмы нет. Улыбка была слабой, усталой, но искренней. Взгляд — спокойным и оценивающим.
Подошли остальные — Петр, Семен, Нина. Дима отстал: он стоял чуть позади, переминаясь с ноги на ногу, и его круглое, обычно добродушное лицо было серьезным и напряженным.
— Саша, — кивнул Петр. Его взгляд быстро скользнул по мне, от головы до ног, оценивая мое состояние. — Рассказывай про лиса. Правда, что ты его один уложил?
— Правда, — сказал я, проходя к столу. Снял со свободного табурета чью-то поношенную куртку и сел. Спина уперлась в стену. — Но не сразу. Сначала Ратников с Алексеем и их людьми попытались меня в озере утопить. Потом лис меня почти догнал. Пришлось с ним в реку прыгать. А там уже… разобрались. В воде у него было меньше преимущества.
В комнате повисло молчание. Они переглядывались, шокированные этими новостями. О том, что я наврал, похоже, ни один из них даже не подумал. Это было приятно.
— Вот это да… — протянул Семен, почесывая щетину на щеке. Он посмотрел на свои руки, сжал кулак. — Значит, вот какой у нас все это время был командир…
Остальные начали восторженно поддакивать. Еще приятнее было то, что ни в одном из их комментариев не слышалось фальши или попыток подлизаться. По крайней мере, я честно попытался нечто такое найти, поскольку предательство Коли заставило начать куда серьезнее относиться к тому, какими людьми я себя окружаю. Но ничего не почувствовал.