Даже с учетом белого пламени его чистая физическая мощь была подавляющей. Он был выше меня на две головы, тяжелее раз в три, а его техника Сердца делала эту массу управляемой и смертоносной. Каждое его движение имело такую инерцию, что противостоять им в лоб было самоубийством.
Бой превратился в серию коротких, жестоких обменов ударами. Я атаковал — он парировал и контратаковал. Я уворачивался от его размашистых взмахов, приседая или отскакивая, но не всегда успевал, и тогда приходилось блокировать — каждый раз с ущербом для себя.
Один удар, благо плоской частью моей собственной секиры, пришелся мне по левому бедру. Нога на миг онемела, и я едва удержал равновесие. Другой, вертикальный, принял на древко, и оно снова жалобно заскрипело, а по всей длине пошла тонкая трещина.
Я старался бить не по туловищу, а по рукам, по кистям, держащим топор, по ногам в районе колен и лодыжек, чтобы замедлить его, но его техника усиления плоти сводила большинство таких ударов к глубоким, но некритичным порезам. А нанести более основательный удар я не мог, так как тогда оказался бы открыт для смертельного контрудара.
Моя тактика непрерывного прессинга, которая работала против всех предыдущих противников, здесь не срабатывала. Я не мог его задавить, не мог заставить отступать или потерять инициативу.
Я мог только держаться. Отскакивать, блокировать, отвечать короткими выпадами и снова отскакивать, постоянно находясь на грани гибели. Я был как пес, кусающий медведя за ноги, не давая тому спокойно двинуться с места.
Прошло несколько минут. Белое пламя горело ровно, но я чувствовал приближение крайнего срока. Когда время выйдет, может быть уже не рухну без сил, но ослабну настолько, что не смогу даже одного тычка отразить.
А в руках тем временем уже сейчас нарастала тяжесть. Не мышечная усталость — тело Практика почти не знало ее в привычном смысле. Это была глухая, накапливающаяся нагрузка на кости и сухожилия от постоянных лобовых столкновений с невероятной силой.
Пальцы, сжимающие древко, онемели и плохо слушались. Предплечья горели огнем, будто в них залили раскаленный песок. Я почти перестал чувствовать левую руку — из-за первоначальной раны и постоянных отдач при блоках.
Но я стоял. И Большой все еще был передо мной, а не в толпе наших бойцов, круша все на своем пути. Это было все, что сейчас имело значение.
Я не видел, что творится на поле. Не слышал отдельных криков, только сплошной гул, в котором тонули все остальные звуки. Каждая моя мысль была привязана к движению противника: куда сместить топор, куда перенести вес, как парировать, чтобы не сломало секиру окончательно.
Поэтому, когда позади Большого из хаотичной массы сражающихся метнулась темная фигура и длинный клинок блеснул, вонзаясь Большому куда-то в спину, — для меня это стало полной неожиданностью.
Большой взревел от боли и ярости. Он сделал резкий разворот, пытаясь сбить напавшего с ног размашистым взмахом локтя. Нападающий отпрыгнул, приземлившись на одно колено, и я узнал его.
Червин. Его лицо было залито кровью и по́том, пустой рукав болтался будто штандарт. В руке он держал свой палаш, с плоского клинка которого капала алая кровь.
— Обстановка? — выдохнул я, отступая на шаг.
— Держимся, — отозвался Червин хрипло, не спуская глаз с Большого. — Ты связал его. Лядов связал ту стерву с пистолетом. Перевес снова наш, но уже не такой значительный. — Он резко дернул головой в сторону основного месива. — Я одного на позднем Сердце уложил и подумал, что ты тут в одного не вытянешь, раз Лядов сбежал.
— Не вытянул бы, — честно признал я. — Спасибо.
Большой, прекративший попытки дотянуться до нанесенной раны, с низким рыком рванул на меня, пытаясь раздавить одним ударом, пока Червин был сбоку и, казалось, не был готов.
Я снова пошел на лобовой блок, подставляя секиру, но на этот раз Червин среагировал быстрее. Он метнулся вперед, под самую дугу удара, и его палаш снова блеснул, целясь на этот раз в подколенный сгиб на правой ноге Большого.
Это заставило гиганта споткнуться, его равновесие на миг нарушилось. Запланированный удар топора ушел вбок: я отскочил, и массивное лезвие просвистело в сантиметре от моего плеча, разрезав воздух.
Червин был слабее меня с пламенем и несравнимо слабее Большого по чистой силе. Но он был опытен. Опасно опытен. Мы никогда с ним не спарринговали, я даже не видел, как он сражается. Но, как я и сказал когда-то Игорю Топтыгину, Червина ни в коем случае нельзя было сбрасывать со счетов.