Бежать на поле? Четыре километра — это десять минут бегом на скорости Мага. Но потом что? Пятеро первокурсников с топором, мечом, рапирой, перчатками и каменными стенами против этого огня? Без воды или ледяной магии, без артиллерии… Без шансов.
Вирр лежал у основания стены во дворе. Через связь шло глухое, давящее беспокойство: он чувствовал Зверя через стены и поля, и то, что чувствовал, заставляло его вжиматься в землю.
Прошел час.
Змей, двигаясь по спирали, наконец добрался до кромки леса.
Сначала загорелась одна сосна. Пламя взметнулось по стволу, как по фитилю, от корней до кроны за три секунды, и крона вспыхнула оранжевым шаром. Потом вторая, третья. Деревья занимались одно за другим, как свечи в канделябре, и над лесом поднялся столб черного дыма, подсвеченного снизу алым.
Змей скользнул между деревьями. Я отслеживал его духовным зрением: огромное, извивающееся тело, полное пламени, протиснулось между стволами, ломая ветви, опаляя кору. Секунда, две, три.
Пламя на его теле погасло. Мгновение назад это была полоса живого огня, и вот ничего: змей исчез из духовного зрения, да вообще из любого зрения. В лесу остался только пожар, разгорающийся деревьями.
— Ушел, — сказал я.
— Куда? — Артем вцепился в зубец.
— Не знаю. Погасил пламя и исчез. Нет ни следа.
Наталья повернулась.
— Пожар.
Я понял без пояснений.
— Бежим.
Четыре километра по снегу — через поле, к кромке леса. Наталья бежала первой: длинные ноги легко перемахивали через сугробы. Я рядом, чуть позади, а Яков, Артем и Катерина за нами, растянувшись цепочкой.
Вирр бежал со мной. Он выскочил из двора, когда я спрыгнул со стены, и рванул следом, также взобравшись на стену и сиганув вниз, не дожидаясь команды. Это радовало и воодушевляло, но в моменте у меня были другие заботы.
Вскоре мы добрались до выжженной территории. Поле, через которое бежали, было мертвым: черная, дымящаяся земля, ни снежинки, ни корешка. Жар шел от земли, как от печной плиты, и даже через сапоги я чувствовал тепло.
Лес приближался. Пламя уже охватило полосу деревьев шириной метров в тридцать и медленно двигалось вглубь. Медленно, потому что все-таки было начало марта: деревья стояли в сугробах, и на ветках снег висел тяжелыми комьями.
Пламя, перекидываясь с кроны на крону, натыкалось на мокрый, тяжелый снег, который не горел, а плавился и тек, заливая корни. Обычный пожар давно погас бы, но этот, магический, начатый силой Зверя, жрал дерево несмотря на влагу, хотя и продвигался в десять раз медленнее, чем в сухом лесу.
— Артем! — крикнула Наталья, не останавливаясь.
Артем уже понял. Он забежал вперед, встал на колено на границе леса и обе руки упер в землю. Я увидел, как его лицо изменилось: нервозность исчезла целиком, осталась только сосредоточенность.
Земля вздрогнула. Из-под снега полезли мерзлые, тяжелые пласты почвы с комьями глины и камней. Они стремительно измельчались, превращаясь в песок, поднимались, как ленивые волны, и обрушивались на горящие деревья. Огонь зашипел, захлебываясь.
Наталья выхватила меч. Двуручный клинок описал дугу, и ствол горящей березы рухнул, срубленный в полуметре от земли. Яков подхватил работу: перчатки вспыхнули Духом, и он бил по стволам, выламывая их из земли и отбрасывая в сторону, создавая просеку.
Катерина работала рапирой: тонкой, точной, не для рубки, а для подрезки. Мелкие деревья, подрост, ветви, которые перекидывали огонь от одного ствола к другому.
Я рубил топором. Тридцать килограммов в одноручном хвате шли через стволы как через масло. Тело Духа на двенадцатой позиции вкладывало в каждый удар силу, которая валила деревья толщиной в руку с одного замаха.
Вирр стоял метрах в пятидесяти от огня, поднятой на загривке шерстью, прижатыми ушами, опущенным хвостом. Через связь шли тревога, дискомфорт и острое нежелание подходить ближе. Я не настаивал. Волк и огонь — нечего объяснять.
Пятнадцать минут, двадцать… Артем засыпал основной фронт, мы расчистили периметр, чтобы пламя не распространилось дальше. Пожар сжимался, окруженный просекой, лишенный топлива, придавленный землей.
Магический огонь был упрямым: он тлел под землей, прогрызался сквозь мерзлые комья, находил щели. Но без деревьев, без горизонтального распространения он был обречен. Еще десять минут, последние языки пламени лизнули воздух и угасли.
Артем упал на колени. Руки у него были в грязи по локти, форма заляпана, лицо серое от напряжения и масштабной траты Духа. Но выражение на нем было такое, какого я у Артема раньше не видел: тихое, настоящее удовлетворение. Он сделал то, что обязан был сделать.