Белое пламя вдавил в ноги с одной-единственной целью. Оттолкнуться от края, на котором стоял, достаточно сильно, чтобы вкупе с импульсом движения разъяренного змея этого хватило, чтобы сорваться в ущелье, утягивая змея за собой.
— ЕСЛИ Я СДОХНУ, ТО ТОЛЬКО ВМЕСТЕ С ТОБОЙ!!!
Крик вырвался изо рта без какого-либо осознанного контроля, когда ноги оторвались от края и я повис на топоре, вонзенном в тело змея. Змей, потянутый моим усилием и инерцией прыжка, заскользил по камню, скребя чешуей, пытаясь зацепиться хвостом за скалы. Хвост обвил валун, но камень хрустнул, треснул и покатился вниз. Змей пошел за ним, и мы оба рухнули в ущелье.
Мир закрутился. Небо оказалось внизу, стены неслись мимо, ветер ревел в ушах, и на секунду я почувствовал странную, неуместную легкость. Как будто все, что давило, осталось наверху, на краю, а здесь, в свободном падении, было только движение и рев ветра.
Змей ударил потоком холода мне в спину. Холод прошел сквозь броню и одежду, вошел в мышцы, в кости. Спина перестала чувствовать, ребра хрустнули.
Я отпустил топор, но правая рука, освободившись, тут же вонзилась в открытую рану змея рядом с лезвием. По локоть, прямо в горячее мясо, и я ударил всем, чем еще мог.
Белое пламя. Оно вышло из руки и вошло в тело змея: по сосудам, нервам, по тем каналам, по которым текла стихийная энергия Зверя Камня Духа. Белый огонь пожирал чужой Дух, растворял его, выжигал, как выжигал Дух Алексея в Мильске.
Только тогда это был человек на Сердце, а сейчас Зверь Камня, и разница была как между ручьем и рекой. Я знал, что энергии не хватит, чтобы полностью выжечь змея. Но мне было достаточно хотя бы нескольких секунд замешательства и шока.
И еще того, что змей, ощутив жар, переключился на огонь. Чешуя вспыхнула красным, я почувствовал, как кожа на руке начинает гореть. Он пытался противостоять пламени пламенем, нивелировать его своей стихией. Вот только…
— Это пламя не для твоего тела… — прошептал я.
Ветер падения забрал слова, и змей их не услышал, но это не важно — я говорил не для него.
Белый огонь не был физическим. Он жег Дух, и ему было все равно, какой именно. Стихийная энергия, влитая змеем в собственное тело, чтобы потушить пламя, кормила его точно так же, как ледяная. Это был не бой стихий, а нечто, на что у змея не было ответа.
Змей дернулся, голова запрокинулась, и на несколько невероятно долгих секунд он словно забыл, что падает. Стихийная энергия сбилась, тело задергалось в конвульсиях, совершенно не собираясь подготавливаться к удару.
Я выдернул руку из раны. Стены ущелья, серые, мокрые, с натеками льда, неслись мимо. Дно приближалось.
Активировал весь оставшийся Дух. Не белое пламя, а собственный Дух Практика: Тело Духа, все двенадцать позиций одновременно. Полное усиление каждой мышцы, кости, сухожилия. То, что использовал, чтобы доказать Симонову, что я Практик. Тело стало тяжелым и твердым. В последний момент я оттолкнулся от змея, отлетел в сторону и врезался в стену ущелья.
Темнота.
Снег.
Я почувствовал его раньше, чем увидел: холодный, мокрый, забившийся в рот, ноздри, в уши. Попытался вдохнуть поглубже и захлебнулся тающим снегом. Грудь сдавил тупой, рвущий ребра кашель, каждый спазм отдавался во всем теле болью, которая не имела центра, а была везде.
Открыл глаза. Правый не открылся: заплыл и распух. Левым увидел серую стену и полоску неба, где горели звезды. Ночь. Я лежал в снегу на дне ущелья, на спине, и надо мной были стены высотой в пятьдесят метров, а между ними — узкая полоска темного неба с россыпью белых точек.
Тошнота подкатила волной. Я с трудом повернул голову набок — единственное движение, которое получилось, — и рвота пошла в снег. Горькая, без содержимого, одной желчью. Спазмы длились минуту, может, больше, и каждый отдавался в ребрах так, что темнело в единственном видящем глазу.
Когда отпустило, я еще долго лежал и дышал. Медленно, неглубоко, потому что глубокий вдох делал что-то с ребрами, от чего я терял способность думать. Потом только заметил змея.
Он был в двадцати метрах. Его тело лежало на огромной скале с острым гребнем, торчащей из снега, которая прошла сквозь него, разорвав туловище почти пополам.
Передняя часть свисала с одной стороны, задняя — с другой, и между ними на гребне было месиво из мяса, чешуи и чего-то темного, что блестело в свете звезд. Чешуя больше не была ни красной, ни белой: она стала серо-оранжевой, тусклой.
Мертв.
Мои губы растянулись в неконтролируемой полубезумной улыбке, похожей скорее на спазм. Я лежал на дне ущелья, в снегу, не чувствуя тела ниже шеи, с одним работающим глазом, и улыбался змею, потому что он был мертв, а я — нет.