Приходилось через силу ускорять движение Духа, чтобы согреться. Днем было немногим лучше: солнце заглядывало на дно ущелья на час-полтора, и в эти часы снег вокруг меня подтаивал, а потом замерзал снова. К вечеру я лежал в ледяной корке, как жук в янтаре.
К четвертому дню получилось перевернуться на живот. Движение заняло минут десять и стоило трех приступов боли, от каждого из которых я на секунду терял зрение. Но перевернулся.
Тело змея лежало в двадцати метрах. Серо-оранжевая чешуя потускнела еще сильнее, и от него шел странный сухой запах, как от раскаленного камня, остывающего на морозе. Рана, в которую я дважды бил топором и один раз засунул руку по локоть, была открыта, и из нее выглядывало мясо.
Топор все еще торчал в ране, однако топорище было сломано пополам. Я пополз. Правой рукой подтягиваясь по снегу, волоча за собой ноги, которые не работали, и левую руку, которая работала еще хуже. Двадцать метров… За час я прополз, может, пять. Отдохнул, прополз еще. К вечеру добрался до туши.
Мясо было твердым, холодным и неожиданно безвкусным. Я выгрызал его из раны зубами, потому что рукой не мог ничего резать — топор был слишком тяжелым для меня сейчас. Куски были жесткими, как сыромятная кожа, и я жевал каждый минуты по две, прежде чем мог проглотить.
Но с каждым куском чувствовал, как что-то меняется внутри: Дух откликался на мясо Зверя и активно начинал расщеплять содержащуюся в нем энергию, чтобы подпитать самого себя.
Со стороны, должно быть, это выглядело довольно жутко. Человек с переломанными ногами, одной работающей рукой и разбитым лицом ползет по снегу на дне ущелья и грызет мясо мертвого монстра. Но разумеется, такие вещи меня сейчас не волновали. Мясо давало силу, сила давала восстановление, восстановление давало шанс выбраться. Этого хватало.
На шестой день я смог сесть и воспользовался этим, чтобы вправить кость.
Открытый перелом на левой голени. Кость торчала из кожи на полтора сантиметра, и вокруг нее все было крайне воспаленным, горячим и набухшим.
Я прислонился спиной к туше змея, разорвал штанину, осмотрел. Кость нужно было вдавить обратно. По-хорошему, стоило еще совместить обломки и зафиксировать, но фиксировать было нечем. Так что оставалось надеяться, что, если совместить достаточно точно и больше не трогать, Дух сделает остальное.
Обхватил голень правой рукой. Выдохнул. Резко дернул от себя и тут же надавил.
Разум затопила тотальная боль, от которой тело попыталось выключить сознание, и я почувствовал, как темнеет в глазах, уши закладывает, а пальцы правой руки немеют.
Кость удалось вогнать обратно в ногу, но нужно было еще и совместить две половинки перелома хотя бы примерно, и это было уже сложнее. Кость двигалась вдоль кости медленно, со скрежетом, который я чувствовал через всю ногу, и каждый миллиметр движения стоил отдельной волны этой нестерпимой боли. На середине процесса понял, что кричу, хотя не помнил, когда начал.
Наконец что-то хрустнуло, и нога снова стала ровной. Скорее всего, в ране остались осколки; скорее всего, я кучу всего сделал не так; скорее всего, в процессе порвал себе мышцы, что подтверждалось тут же выступившей из раны кровью. Будь я обычным человеком, меня после такой «операции» гарантированно ждала бы еще одна — ампутация.
Но я уже раз восстановил почти пополам перерубленные Большим руки, а ведь с тех пор стал намного сильнее по всем параметрам. Так что почти не сомневался: пока нога оставалась на месте, сила Практика как-нибудь там все внутри восстановит.
Я разжал руку, упал набок в снег и несколько минут просто лежал, пока дыхание не выровнялось и сердце не перестало колотить в ушах.
На девятый день я привычно лежал на спине и смотрел в небо. Полоска между стенами ущелья была голубой, с редкими облаками, которые плыли медленно и величаво. Правый глаз открылся два дня назад: отек спал, и теперь я видел двумя, хотя поврежденный все еще слезился и различал предметы размыто.
Ноги болели, но по-другому: не острой болью переломов, а тупой, ноющей болью сращивания. Левая рука начала оттаивать: нервы восстанавливались, и пальцы медленно, но сжимались. Ребра еще ныли при глубоком вдохе, но дышать я уже мог нормально. Трещина в черепе закрылась, пульсация ушла, звуки с левой стороны стали четкими.