Двадцатая была особенной, как и десятая. Череп и лицевые мышцы — последний рубеж средней стадии Тела. Для нее понадобился еще один малый камень Духа. Я достал его из тайника, повертел в пальцах.
Позиция отняла семь дней. Не потому, что была сложнее физически, а потому, что требовала другого качества контроля. Энергия должна была лечь на крайне небольшие и чувствительные зоны, так что нельзя было ошибиться ни на миллиметр.
Я работал с закрытыми глазами, сидя на полу, и мир сузился до размеров моей собственной головы. Каждый изгиб кости, каждый выступ, каждый шов между пластинами. На третий день поймал себя на том, что разговариваю с собственным черепом, мысленно уговаривая его принять энергию. Если бы кто-то сейчас заглянул в мою комнату, то увидел бы грязного, небритого парня, сидящего на полу с закатившимися глазами, и непременно побежал бы за лекарем.
Когда последний участок встал на место, торжественности не было. Просто пришло понимание, что все двадцать позиций заполнены. Я встал, потянулся, и ощущение было странным. Тело реагировало на команды чуть иначе, чем раньше: с какой-то дополнительной глубиной, будто между мыслью и движением убрали лишнюю прослойку.
Сжал кулак, подержал, разжал. Присел, встал. Повернул голову. Каждое движение проходило через пропитанные ткани, и Дух в них откликался, создавая ощущение связности, которого раньше не было.
После двадцатой я проспал двое суток. Пудов, как он потом рассказал, заходил дважды: проверял, что я дышу, и уходил. Проснулся восьмого июля. Двадцать шесть дней прошли как одна длинная, рваная ночь.
Я встал, сходил вымыться и побриться, потом набил живот всем, что было в столовой, потратил несколько часов на безделье: чтение, прогулку, валяние на кровати. Нужно было позволить себе хотя бы такую передышку, потому что-то, что я собирался сделать дальше, обещало даться, возможно, сложнее, чем все пройденные, начиная со Сбора, позиции, вместе взятые.
Ведро попросил у управляющего конюшнями.
Конюшни академии располагались через несколько корпусов от общежития А-класса, и мы тут бывали периодически с Вирром. Управляющий, низкорослый мужик с обветренным лицом и руками, навсегда пропахшими лошадиным потом и сеном, посмотрел на меня с подозрением.
— Ведро?
— Железное. Не дырявое.
— Зачем тебе?
— Личная надобность, — сказал я просто.
Он еще некоторое время смотрел пристально, но, так как мы успели неплохо познакомиться за шесть месяцев учебы до марта, не возразил. Пожал плечами, ушел в подсобку и вернулся с ведром. Старым, закопченным, с вмятиной на боку, но крепким и целым.
— Верну сегодня-завтра.
— Как хочешь.
В комнате я поставил ведро на стол и задернул штору.
Потом достал книжечку.
Она лежала в сейфе, завернутая в тряпицу. На тренировках я ею не пользовался уже давно, так как помнил все наизусть. Маленькая, в темном кожаном переплете, с потертыми углами. Страницы тонкие, желтоватые, исписанные мелким аккуратным почерком.
Восемь позиций Сбора, шестнадцать позиций Крови, двадцать четыре позиции Плоти, тридцать две позиции Костей и, наконец, двадцать позиций Тела Духа из сорока. «Наследство», переданное мне Звездным практически в первый день нашей встречи, чуть больше двух лет назад.
Тогда он сказал, что купил эту книжечку у какого-то уличного торговца, и я долгое время думал, что Звездный соврал ради красивого эффекта. Но Симонов, изучив книжечку, с уверенностью заявил, что, по меркам Практиков, написанное в ней руководство — это максимально допотопный метод.
Не то чтобы по нему было прямо очень долго или сложно учиться, но Практики впоследствии изобрели множество куда более продвинутых в самых разных аспектах. Так что вполне возможно, Звездный, который жил, скорее всего, даже дольше Симонова и застал период, когда Практики были всюду, действительно купил эту книжечку из чистого любопытства просто на улице.
И тем не менее для меня она стала билетом не просто в лучшую, а в кардинально иную жизнь. Я сжал ее пальцами в последний раз, ощущая мягкую, потрескавшуюся кожу переплета. Подержал на весу и наконец положил внутрь ведра. А потом направил на нее пламя.
Я выпустил его, обернул книжечку целиком, и кожа мгновенно почернела, свернулась, обнажив страницы. Бумага вспыхнула, начав быстро чернеть и таять, загорелась кожа. Переплет сжался, страницы обратились в ничто. А потом алое магическое пламя сожгло и сам пепел.
После нашего с Георгием «соглашения» я сходил в банк и вернул в ячейку Федора Семеновича его письмо и подвеску рода, а также средний камень Духа, который был слишком дорогим, чтобы хоть чем-то объяснить его наличие у меня. Я больше не мог рисковать даже в малости.