Книжечка была последней «уликой», и я продолжал держать ее при себе из ностальгии. Но если бы кто-то нашел эти записи, связь с Практиками стала бы очевидной. Чем меньше вещественных доказательств, тем лучше для всех.
Конечно, я мог положить книжечку в ту же ячейку, как память о пройденном пути и Звездном. Но у сожжения была и еще одна, символическая причина: книжечка давно перестала быть учебником и превратилась в реликвию. А реликвии привязывают к прошлому.
Два года прошло с того дня, когда я нашел Звездного в воронке. Столько всего произошло с тех пор… Это была моя жизнь, но в то же время это была уже не МОЯ жизнь. Поставить передо мной того Сашку-чучело — мы бы, наверное, с трудом узнали друг друга.
Важно помнить о прошлом. Конечно важно. Но прошлое не должно нас держать, напоминать о себе, заставлять возвращаться к нему. Если постоянно оборачиваться, станет невозможно двигаться вперед с полной уверенностью.
И сожжение книжечки, ведшей меня по пути Практика два года, стало символическим прощанием с этими двумя годами.
Спасибо вам. Я не забуду ни о единой секунде. Но мне пора дальше.
Вперед.
К Симонову поехал, вернув ведро и еще плотно поужинав.
Рейсовый экипаж после пересадки довез до нужной улицы за сорок минут. Район был довольно бедный, но бедный по-вязьменски. Не развалюхи и разруха, а множество одинаковых домиков-коробок в четыре-пять этажей, узкие улочки, раздолбанные мостовые, небольшие дворики.
Квартира Симонова располагалась на четвертом этаже пятиэтажного дома в глубине двора, за деревянными воротами, которые никто не запирал.
Стук вышел негромким. Сначала была тишина, потом осторожные, мягкие шаги. Скрип половицы у двери, и пауза, в которую Симонов наверняка смотрел в глазок.
Щелкнул замок, дверь открылась.
Он выглядел уже несравнимо лучше, чем в первую нашу встречу. Заметно набрал вес, хотя все еще был худощав. Волосы аккуратно подстрижены, лицо чисто выбрито, и без бороды стали заметнее высокие скулы и глубокие вертикальные складки от носа к углам рта. Одет в чистую рубашку и домашние брюки, на ногах мягкие войлочные тапки.
Но глаза, как прежде, метнулись за мое плечо, в коридор, и только убедившись, что я один, он отступил, пропуская.
— Заходи.
— Как вы? — спросил, садясь на предложенный стул. — Я давно не заглядывал, был занят прорывами.
— Нормально. — Он поставил чайник на плиту, достал из шкафа вторую кружку. — Читаю, выхожу в лавку через день. Вчера дошел до рынка, купил селедку.
Он сказал это так, будто поход на рынок за селедкой был экспедицией.
— Никто не обращал внимания?
— Обычный пожилой человек, — он чуть улыбнулся, повторяя мои слова полугодовой давности. — Никто не смотрит.
Чайник засвистел. Симонов разлил кипяток, бросил заварку. Запах дешевого черного чая пополз по кухне.
— У меня к вам дело, — сказал я, когда он сел напротив. — Я прошел двадцатую позицию.
Он поставил кружку на стол. Осторожно, двумя руками, будто боялся расплескать.
— Быстрее, чем я думал, — сказал задумчиво.
— Я не терял время даром. И теперь мне нужна двадцать первая.
Симонов отпил чай, поставил кружку обратно.
— Как мы и обсуждали, теоретически, если я обследую твое тело сейчас, пройдусь энергией по всем двадцати позициям и пойму их структуру, то смогу определить, какой участок следует дальше. Но надо проверить.
— Давайте прямо сейчас! — Я не мог сдержать нетерпения.
Мы перешли в комнату. Я снял рубашку и сел на пол. Симонов придвинул табурет вплотную, сел и положил прохладные сухие ладони мне на спину.
Началось обследование. Дух Симонова, как и когда-то, при изучении меня на предмет потенциала метода с тройным Ядром, двигался методично, медленно, возвращаясь к участкам по несколько раз.
Однако сегодня он в какой-то момент просил повернуться, встать, поднять руки, согнуть одну ногу. Иногда замирал на несколько минут, и его энергия тоже замирала, застывая в одной точке: я чувствовал, как он ее шевелит, поворачивает, пробуя структуру пропитки на ощупь. Время от времени он негромко бормотал что-то, и по обрывкам я понимал, что он сравнивает метод из книжечки с методом своего учителя, находя сходства и различия.
За окном окончательно стемнело. Симонов зажег лампу, не прерывая работы. Свет упал на его лицо, и я заметил, что на нем появилось выражение, которого раньше не видел: полная погруженность, почти благоговение. Не перед руководством из книжечки, а перед самим Путем Практика.