— Стопы, почти наверняка, — сказал он, убирая руки.
— Сложности?
— Не думаю. Ты ведь уже пропитывал кисти.
Потом мы все-таки попили чай, поговорив о его и моих последних новостях, я поблагодарил и ушел.
Двадцать вторая позиция заняла семь дней с учетом восстановления. Потом еще один визит, вердикт, что двадцать третья часть — это пах, и шесть дней крайне специфических и далеко не самых приятных ощущений.
К двадцать седьмому июля все было кончено. До встречи оставалось четыре дня, и начинать двадцать четвертую позицию не имело смысла.
Впервые за полтора месяца у меня не было ничего, что нужно было делать прямо сейчас.
Первый день отдыха я провел, не вставая с кровати до полудня.
Лежал, смотрел в потолок и слушал, как за окном кричат и поют птицы. Потолок был белый, с трещиной, которая тянулась от угла к люстре и напоминала русло реки. Раньше ее точно не было, но последний раз я просто смотрел в потолок хрен пойми когда. Наверное, появилась от отдачи моих ударов во время тренировок в соседнем помещении.
Странное ощущение. Тело, привыкшее к постоянному напряжению, не знало, что делать со свободой. Внутри сидела тихая, как зуд, тревога: ты теряешь время, ты мог бы начать двадцать третью, каждый день без прорыва — потерянный день. Я давил ее осознанно, как давят муху на стекле. Все равно до встречи не успею, значит, нечего и начинать, а телу нужен отдых, и это не слабость.
После обеда пошел гулять. Академия летом была другой: без студентов, без расписания и толкотни на площади она выглядела как парк, в который случайно поставили учебные корпуса. Кроны деревьев вдоль аллей были густыми и тяжелыми от листвы, тени лежали на дорожках плотными пятнами, и воздух пах нагретой травой и пылью. Я дошел до библиотеки, взял первую попавшуюся книгу — сборник стихов какого-то ельницкого поэта — и сел на скамейку у фонтана.
Стихи оказались откровенно плохими, и вскоре я отложил книжку. Тем не менее мне это настроение не испортило, и я просто просидел, глядя на бегущую воду, часа, кажется, три.
На второй день я заглянул к мильским. Нина, Слава и остальные сидели во дворе общежития, играли в кости на щелбаны. Гриши не было — он уехал куда-то по своим делам. Слава, увидев меня, поднял брови.
— Живой. А мы думали, ты в комнате помер.
Нина выдала ему подзатыльник.
— Устроил себе выходные, — сказал я, усмехнувшись.
— Выходные? Ты? — Нина посмотрела на меня с удивлением. — Ладно. Садись, проигрывай.
Я сел и проиграл четырнадцать партий подряд. Зато солнце грело затылок, Слава рассказывал историю о том, как Женя утопил свой лучший нож в фонтане на спор, а Нина смеялась, прикрывая рот ладонью. На несколько часов мир стал маленьким, простым и понятным.
На третий день я лежал на траве за библиотекой, читая уже другую, нормальную книгу про историю Вяземского уезда, и ел огромное и невероятно сочное яблоко. Небо было синим, без единого облака, трава под спиной была теплой и колючей, и муравей полз по корешку книги с целеустремленностью, которой позавидовал бы любой Маг. Я не стал его сгонять. Просто в какой-то момент отвлекся от книги и начал следить за малышом, чувствуя странную солидарность.
Последние два года вместили столько, что хватило бы на десять обычных жизней: деревня, Звездный, начало Практики, бегство, Мильск, подпольные бои, Червин, войны банд, Академия, Симонов, Орлы Сияния. Каждый месяц добавлял новый слой, и под всеми этими слоями парень, который лежал на траве и щурился от солнца, иногда терялся. Было приятно позволить ему выбраться на поверхность.
Вечером тридцатого числа в дверь постучали.
На пороге стоял Пудов, одетый, по его меркам, празднично: чистая рубашка, причесанные волосы, начищенные ботинки. Глаза блестели предвкушением.
— Собирайся, — сказал он.
— Куда?
— В одно место. Не спрашивай, это сюрприз. Оденься свободно, не в парадное.
— Гриш, что ты задумал?
— Саш, доверься мне. Я тебе когда-нибудь врал?
— Ты постоянно привираешь.
— Ну это да, конечно, но в важных вещах я не вру, и тут тебе нечего сказать. Давай, одевайся и пошли.
Снаружи нас уже ждали: Слава, Илья, Женя, Рома и Кирилл. Чисто мужская мильская компания, все в хорошем настроении, и по тому, как они переглядывались и ухмылялись, было ясно, что все, кроме меня, знали, куда идут.
Слава был в новой рубашке, Илья зачем-то надел шляпу, которая была ему велика, Женя нес бумажный кулек с семечками, угощая всех подряд.
Рейсовый экипаж довез нас до центра Вязьмы. Оттуда Гриша повел пешком: мимо торговых рядов, уже закрывающихся на ночь, через площадь с памятником какому-то генералу верхом на коне, вниз по улице, которая становилась все шире и все людней. Народу прибавлялось с каждым кварталом: группы молодых мужчин, парочки, компании — все двигались в одном направлении, и гул голосов нарастал, как прибой.