Дверь Катиной комнаты была закрыта. Я постучал — тишина. Потом шаги, медленные, нерешительные, и пауза у двери.
— Кто?
— Саша.
Еще одна пауза, длиннее первой. Потом щелчок замка, и дверь приоткрылась. Катя смотрела на меня из-за створки одним глазом, и глаз этот был красным, припухшим.
— Можно?
Она помедлила, потом отступила, впуская.
Катя села на диван в гостиной, подтянув колени к груди, и обхватила их руками. Выгоревшие волосы упали на лицо.
Стул скрипнул, когда я сел. Помолчал, давая ей время.
— Расскажи, — попросил.
Она подняла голову. Глаза блестели, но она не плакала, держалась.
— Что рассказывать? Ты и так уже все знаешь от Артема.
— Артем — мудак. Его версия меня не особо интересует. Хочу услышать твою.
Катя молчала секунд десять, глядя на свои руки, потом начала говорить. Голос у нее был ровным, тихим, но вибрировал на каждой третьей фразе, как натянутая струна.
В лагере они с Яковом оказались в одной тренировочной группе. Наталья была занята: отец приехал на второй неделе и забрал ее на частные уроки, которые занимали по полдня. Артем проходил отдельные тренировки, потому что его стихия земли предполагала работу от обороны и инструкторы выделили ему персонального мастера.
— Мы тренировались вдвоем, каждый день, по шесть-восемь часов, — говорила она. — Спарринг, отработка ударов, скоростные упражнения. Мы оказались идеальными партнерами: одинаковый стиль, похожая скорость, оба работаем от атаки. К третьей неделе я стала догонять его по силе, а к пятой мы были примерно равны. Это… — она замялась, явно подбирая слово, — это затягивало. И не только в бою, но и лично. Не как с тобой, без… — Катя запнулась и покраснела, — без напряжения и подтекстов. Просто работа и состязание. И еще общение, — согласилась словно сама с собой. — В перерывах, за едой, по дороге до общежития. Он оказался… хорошим.
Она рассказывала, и по мере рассказа неловкость уходила, уступая место чему-то более живому. Ее голос менялся, когда она говорила о Якове: мягче, теплее, с осторожной нежностью.
Хотя в общении оставалась легкость, из-за того, что на тренировках они шли чуть ли не ноздря в ноздрю, у обоих в какой-то момент появилось сильное чувство соперничества. Каждый спарринг был как гонка: кто быстрее, кто точнее, кто первый пробьет защиту. Это повлекло за собой азарт и желание соревноваться не только на тренировочной площадке.
— Прощальный вечер в последний день… Утром мы с ним спарринговали, и я проиграла — третий раз подряд. Я видела, как он старается не улыбаться. Не смогла этого вытерпеть и на вечере сказала, что перепью его. Знала, что алкоголь он переносит плохо.
— И оба напились, — вздохнул я.
— Оба напились. Дальше… — Она опустила голову. — Никто не нашел наших ключей от комнат. Нас оттащили в комнату одной из девочек, чтобы не мешали остальным в общем зале. Дальше…
— Ну вот это мне точно рассказывать не надо, не заставляй себя.
— Да. В общем, когда все уже начали расходиться, несколько человек зашли в ту комнату, чтобы перенести нас обратно в зал, чтобы та девочка могла занять свою кровать. И…
Она не закончила, да и не было нужды. И так очевидно из контекста, что их застали в процессе. Скрыть произошедшее уже было нельзя: слухи разлетелись, и к утру об этом знал весь лагерь.
Катя прижала ладони к лицу, и плечи ее дрогнули. Не заплакала, но была на грани.
— Это скандал, — сказала она глухо сквозь ладони. — Георгий узнает. Он всегда узнаёт. Отец тоже узнает… Что делать? Я не представляю…
— Катя.
Она подняла голову.
— Это все понятно, и с этим ничего не поделать. Скажи мне без оглядки на Георгия и своего отца: что ты думаешь о Якове?
Она посмотрела на меня, и в ее глазах промелькнуло что-то, похожее на страх.
— Ты не будешь злиться?
Понимание пришло сразу. Она боялась, что осужу ее за непоследовательность: почти год она продвигалась к тому, чтобы признаться мне в чувствах, а теперь переспала с другим. Как будто между нами был договор, который она нарушила.
Но договора не было. То, что было между нами, осталось в прошлом, и это прошлое было частью истории, сделавшей нас друзьями, а не частью долга, который нужно возвращать.
— Нет, — сказал я, — не буду.
Катя опустила глаза, помолчала. Потом еле слышно, шепотом ответила:
— Он мне нравится.
Пауза.
— Не так, как… не так, как было с тобой. А просто как парень. Он правда хороший, и мне с ним хорошо… Не знаю, что из этого будет, но мне хорошо.
Загорелая, с выгоревшими волосами, с красными глазами и следами слез на щеках, она сидела передо мной. Девушка, которая четыре месяца назад призналась мне в симпатии в Рятке, а теперь шептала о другом парне, и в этом шепоте было больше тепла, чем во всех ее разговорах со мной за прошедший год.