Небо потемнело, высыпали звезды. Расщелина чернела, неподвижная, мертвая.
Сумерки перешли в ночь. Луна поднялась, и ее свет упал на скалы косым, длинным лучом, осветив вход в расщелину сбоку. Тени удлинились, камни вокруг стали объемнее, каждая трещина превратилась в черную полосу.
Я не спал. Адреналин, текший по жилам тонкой, ровной струей, держал мозг в состоянии, которое было не совсем бодростью и не совсем покоем: что-то среднее, охотничье. Погибшие Рятки, счет шел уже к тридцати. Я не думал о погибших как о трагедии, это было бы лицемерием, ведь я их не знал. Но думал о них как о факте. Люди пошли разбираться с проблемой и не вернулись, а сейчас я лежал в тридцати метрах от логова этой проблемы один, без возможности пошевелиться.
Ночь ползла, холод прижимался к лицу. Щеки онемели, нос тоже. Тело было в целом в порядке: снег работал как изоляция, а Дух грел изнутри. Но лицо, открытое воздуху через щель, мерзло.
Напряг мышцы лица и расслабил, напряг снова. Кровь побежала, стало чуть легче. Луна переползла зенит, тени поменяли направление.
Я смотрел на этот провал не моргая, вернув Дух Зверя на максимум. Глаза привыкли к темноте так, что различали каждую трещину в граните, и камень казался живым, пористым, с прожилками, которые пульсировали в лунном свете.
Ничего.
Сон подступал тонкой пленкой, которая затягивала мысли. Еще двадцать минут.
А потом я увидел свет. Крошечный, белый, мерцающий внутри расщелины — глубоко, в той самой непроглядной темноте. Он мелькнул один раз, как отблеск далекого костра, и исчез. Потом мелькнул снова.
Сердце дернулось, я перестал дышать. Сон слетел мгновенно, как будто его и не было. Огонек приближался.
Глава 3
Я лежал в сугробе не смыкая глаз и смотрел на расщелину через щель в снегу. Луна уже перевалила через зенит и ушла за гребень.
Огонек ширился, нарастал, в конце концов превратившись в ровное, мягкое свечение, как будто кто-то зажег лампу за поворотом. Оно заполнило вход изнутри, осветив каменные стены слабым молочным светом, держалось секунд тридцать, может, сорок, потом сменилось красным.
Красное было другим: резче, теплее, с пульсацией, похожей на биение сердца, раз-два-три, раз-два-три. Стены расщелины окрасились в багровый. Красное продержалось полминуты, сменилось белым, потом снова красным. Циклы по нескольку десятков секунд каждый. Белое, красное, белое, красное.
Я смотрел, боясь моргнуть. Белое и красное: мозг зацепился за эти слова раньше, чем я успел их подумать.
Мое пламя. Белое пламя Звездного и алое пламя, в которое я мог его превращать. Это было слишком похоже. Однако мысль скользнула по поверхности, как камень по воде, и ушла на дно. Абсурд. Пламени Духа у Зверя быть не могло. Звери владели стихиями: огонь, лед, земля, молния, десятки разновидностей. Но пламя Духа, то самое, которое горело от наследия Мага Эфирной Сферы, — это не звериная штука, это человеческое.
Я отбросил мысль, и обратно она не вернулась.
Но осталось другое. Белое свечение — холодное, ровное, без пульсации, как отсвет снега под луной, только ярче. Если это стихия, а не Дух, то белое означает лед. А красное означает огонь.
Две стихии, лед и огонь, в одной расщелине, чередуясь циклами. Значит, их было двое. Два Зверя, огненный и ледяной, работающие вместе.
Я закрыл глаза и открыл. Свечение продолжалось: белое, красное, белое.
Два Зверя Камня Духа. Мы приехали сюда, рассчитывая на одного, и это уже было на грани самоубийства. Двое означали, что грань позади.
Собственно, ледяной Зверь объяснял и отсутствие следов. Существо, владеющее стихией льда на уровне Камня, наверняка могло идти по снегу, не оставляя отпечатков. Снег для него был продолжением тела: ни вмятин, ни проломов, ни единой отметины. Оно передвигалось по собственной стихии, как рыба по воде.
Свечение в расщелине угасло, и вернулась плотная темнота. Я подождал полчаса. Ничего. Спустя еще часа три небо на востоке начало сереть. Рассвет. Я пролежал в сугробе весь день и всю ночь.
Подождал еще на всякий случай, но свечение не возвращалось, расщелина была темна и пуста.
Я начал медленно выкапываться, стараясь не разбрасывать снег. Мышцы после ночи неподвижности ответили тупой болью, но страшного ничего в этом не было. Обморожение я заработать не мог никаким образом, даже если бы лежал голым, просто мышцы затекли от одной и той же позы в течение почти суток. Разогнал Дух по жилам, покрутил плечами, размял шею — нормально.
Двинулся вниз по склону, к лесу, на ходу разминая пальцы, сжимая и разжимая кулаки.
Рятка просыпалась медленно. Когда я вошел через северные ворота, молодой стражник с красными от недосыпа глазами лениво кивнул. Город был маленький, и о нашем появлении знали уже все.