Говорил он чисто, так же как дрался: по делу, без рисовки. Только об одном не сказал ни слова: о том окне незадолго до конца, когда он показал больше, чем за весь бой до этого. А я не спросил.
Спросить, значило вытащить наружу то, что мы оба держали в уме и оба решили пока не трогать, а в этом нашем разговоре было правило вроде того, что в тренировочном зале: лишних слов не нужно. Он не объяснял, почему отдал победу. Я не лез.
Может, проверял меня. Может, не хотел светить все, что умеет, на песке под чужими взглядами. А может, ему, как и мне, просто интереснее было драться так, не показывая всего, но с равным.
Когда от пирожных остались крошки, а чай остыл, я поймал себя на простой мысли. Месяц назад в тренировочном зале мы были двумя чужими сильными одиночками, которые прощупывали друг друга молча.
Сегодня за этим столом, с чаем и малиновым кремом, между нами уже не было той стены. Не союзники еще и не друзья, до этого было далеко. Но граница, та, что делит людей на чужих и своих, за этот вечер сдвинулась в сторону своих.
Мы вышли в холодную декабрьскую ночь. У перекрестка он мотнул головой, мол, мне туда, и пошел прочь. Невысокий, рыжий, руки в карманах — ничем не похож на бойца, который совсем недавно держал меня на грани поражения. Я смотрел ему вслед и думал, что у этого мальчишки есть что-то, чего он не показал ни в зале, ни на арене, ни за столом.
Однажды я, наверное, это увижу. И в этот момент нам лучше быть на одной стороне.
Спустя четыре дня я вернулся в тот же зал. К ночи он опустел до последнего человека, не считая рыжего парня в дальнем углу.
Ян почуял меня раньше, чем я ступил через порог на пол зала, я знал. Он не обернулся и серию не бросил, только тени его на миг замерли, словно прислушались, и снова двинулись своим чередом.
В руках у него по-прежнему мелькали два коротких кинжала, а от стоп и запястий разбегались тени.
Я придержал шаг и смотрел не таясь. Духовным зрением полосы читались иначе, чем глазами: не плоские черточки на досках, а тугие нити, и в каждой по своей доле его Духа. Расходились они не россыпью, а по счету — две вперед, одна на отход.
Постояв с минуту, двинулся напрямик к нему через весь зал. Прятать было нечего.
— Опять бродишь по вечерам, — сказал он, так и не повернувшись.
— Тебя искал, — ответил я.
Вот теперь он повернул голову, и в глазах мелькнуло знакомое выражение. Не удивление, скорее прикидка: зачем пришел, с чем.
— Деремся?
— Не сегодня.
Нижняя тень метнулась мне в бок — та самая, что у него всегда выходит на полмгновения раньше верхней, — метя ровно туда, где месяц назад я открывался под его кинжалы. Ушел корпусом, коротким разворотом на опорной, как он же мне за столом и показывал на солонке и двух вилках, и тень прошла вскользь, мазнув холодком по ребрам и втянувшись обратно.
— Корпус довернул, — отметил он одобрительно.
— Теперь поговорим?
— Дай пять минут.
Я сел на скамью у стены, не торопя его, позволяя замяться.
Наблюдая за парнем, подумал о том, что такой уровень одним талантом не вытянешь, какой бы величины тот талант ни был. Тут пахать надо — ночами, в пустом зале, одному, когда все остальные давно по комнатам и в окнах ни огонька.
— Я ведь тогда не просто так тебя на пирожные потащил, — сказал, когда он закончил и встал напротив.
Он молчал, ждал.
— Мы летом едем на Имперский академический турнир. Наташа Железная, Катя Громова, Артем Кузьмин, Яков Вершинин и я. Виктора Соколова с третьего курса я позвал сегодня, и он согласился. Теперь нам не хватает только одного. Хочу, чтобы седьмым шел ты.
Ответил он не сразу. Крутанул кинжалы в пальцах, перехватил за лезвие и снова за рукоять, отошел к лавке напротив. Убрав кинжалы в ножны, поднял брошенное там полотенце, вытер лицо и шею — и все это молча, будто меня в зале и не было. Я не подгонял.
За эти секунды в голову некстати влез параграф по истории, который я, по идее, должен был сейчас переписывать и запоминать, а завтра Софья Львовна спросит первым делом меня.
— Я привык один, — наконец, заявил он.
— Вижу. Ты тут каждый вечер один. Одному ловчее, не спорю. Никто под локоть не лезет, никто темп не сбивает. Только надоедает, нет? К тому же не всю ведь жизнь быть одному, ты все-таки дворянин. Попробуй. Этому заранее не выучишься, хоть тресни. Пока спину чужую за своей не почувствуешь, не поймешь.
Что-то у него в лице изменилось — едва-едва, у самых глаз. Тени по полу дрогнули вместе с ним, выдавая то, что лицо удержало.
— Команда про арену знать не будет, ни одна душа. Но я знаю. И понимаю, на что ты способен.